— Мама... папа... это я. Пустите меня. Здесь так темно... Мне страшно...
Все замерли. Голос действительно принадлежал сестре Воронцова. Но было в нём что-то... не так. Слишком монотонное. Без детских интонаций, без той особой трепетности, что всегда была в голосе живой девочки.
Затем раздался другой голос — матери Арины, но странно плоский, словно кукла пыталась имитировать человеческую речь:
— Доченька, открой! Они близко... спаси меня! Я так боюсь...
Арина сделала шаг вперёд, инстинктивно потянувшись к двери, но бородатый мужик Клим грубо оттащил её назад:
— Не верь ушам своим! Это не они!
— Как ты можешь знать?! — закричала Арина, вырываясь из его сильных рук. В её глазах читалось отчаянное желание верить, что там, за дверью, ещё есть что-то человеческое. — Это моя мать! Я должна...
Старый дед Пахом перекрестился дрожащей рукой:
— Вурдалаки не могут войти в освящённое место без приглашения. Вот и манят нас, как черти грешников. Не поддавайтесь, православные!
Стук усилился. Теперь в дверь били несколько человек, и все голоса были до боли знакомыми:
— Откройте! Ради Бога!
— Пустите, там они! Они идут!
— Мам, мне так страшно! Почему ты не открываешь?
Воронцов схватил винтовку и направил ствол на дверь. Его рука не дрожала, но в единственном глазу стояло безумие отчаяния:
— Первый, кто подойдёт к двери — получит пулю в лоб. Это приказ.
Тишина в клубе стала гнетущей. Снаружи продолжали звать, умолять, даже угрожать. Потом был плач, долгий, режущий слух, всхлипы. Но теперь все отчетливо слышали — в голосах не было жизни. Только пугающая имитация. Жуткая пародия на человеческую речь, какую может воспроизвести лишь существо, никогда по-настоящему не бывшее человеком.
Арина опустилась на колени и закрыла лицо руками. Она понимала страшную правду — там, за дверью, возможно, действительно стояло что-то, что когда-то было её матерью. Но уже не та добрая женщина, что растила её, не та, чьи руки умели так ласково гладить по волосам. А что-то другое.
Что-то бесконечно голодное.
Пётр Воронцов тяжело вздохнул и произнёс то, о чем думали все, но боялись сказать вслух:
— До рассвета ещё часа четыре, не меньше. А они не уйдут. Они будут ждать...
В ответ только скрипнули половицы. Люди бессознательно придвинулись ближе к центру, подальше от окон и дверей, как стадо, сбивающееся в кучу при виде хищников.
Где-то снаружи раздался последний отчаянный крик, а затем влажный хруст ломаемых костей. Потом — тишина.
Слишком глубокая.
Слишком зловещая.
Слишком... предвещающая.
Глава 51
Глава пятьдесят первая
Тишина в клубе стала почти осязаемой, слишком густой и тяжёлой, как болотный туман. Люди двигались осторожно, почти не дыша, будто боялись, что даже шорох одежды привлечёт внимание тех, кто ждал за дверью. Столы, ещё недавно ломившиеся от угощений, теперь с глухим стуком поставили на попа, прикрывая ими окна. Осколки посуды хрустели под ногами, перемешиваясь с рассыпанной солью, той самой, что когда-то должна была оберегать от нечистой силы.
Арина сняла со стены серп, отделив его от государственного символа. Стальной полумесяц блеснул в дрожащем свете электрической лампы. Лезвие было туповатым, но смертельно острым на изгибе. Она провела пальцем по зазубренному краю, вспоминая, как этим самым серпом когда-то жали рожь. Теперь он станет оружием совсем иной жатвы.
— Вот так поворот, — прошептала она, сжимая деревянную рукоять. — Вчера хлеб резали, а сегодня шеи.
Бородач Клим поднял другую часть символа —кузнечный молот, увесистый, с рукоятью, потемневшей от многолетнего пота. Его мозолистые пальцы обхватили дерево с привычной уверенностью.
— Главное — бить наотмашь, — пробурчал он, делая пробный взмах. — Череп как наковальня. Один удар, и готово.
Кто-то из мужиков обмотал руку ржавой цепью. Странно, что она вообще здесь оказалась. Звенья глухо звякнули, когда он сжал кулак.
— На крайняк хоть душить можно, — усмехнулся мужик, но в глазах у него не было веселья.
Все замерли, когда взгляды невольно устремились к красноармейцу. Тот сидел в углу, прислонившись к стене. Его потухшее лицо было мертвенно-бледным, а на руке краснела повязка, пропитанная кровью. Парень дрожал, как в лихорадке, и его глаза метались от одного лица к другому, словно искал хоть каплю жалости.
— Ну что, доктора? — его голос сорвался на хрип. — Сколько мне осталось? Час? Два?
Дед Пахом перекрестился, отходя подальше:
— По преданиям — до первых петухов. Но это если укус неглубокий...
— А у меня? — красноармеец сдёрнул окровавленную тряпку, обнажив рваную рану. Два аккуратных прокола посинели по краям, из них сочилась густая жидкость. — Глубже бывает?