— Отец Василий, — произнёс он, и в его голосе звучала странная смесь насмешки и чего-то, что могло бы быть уважением. — Или уже не отец? Не Василий?
Бывший священник медленно поднял голову. Его глаза, теперь чёрные, как смоль, сузились, будто пытаясь разглядеть что-то в глубине собственной памяти. Пальцы непроизвольно сложились в привычное для благословения сложение, но тут же разжались, будто обожжённые.
— Андрей Савельич... — голос его был хриплым, словно ржавые петли скрипели в горле. — Давно... не слышал исповеди... Не отпускал грехи... Какой я теперь батюшка? Уже как второй десяток коз пасу.
Андрон оскалился, но это не было улыбкой. Его клыки блеснули в предрассветном сумраке.
— Теперь мы исповедуем иную веру, батюшка. Более древнюю. Более... честную. Там, где не нужно притворяться святым.
Он широким жестом обвёл окровавленный двор, где новообращённые вампиры медленно приходили в себя, облизывая окровавленные губы, пробуя на вкус свою новую природу.
— Видишь этот клуб? — Андрон указал на здание бывшей церкви. — Твой храм. Твоя святыня. Теперь она защищает тех, кто осквернил её красными флагами и портретами вождей.
Бывший священник замер. В его глазах мелькала борьба, ибо остатки человечности сопротивлялись новому естеству.
— Они... они там... — прошептал он, глядя на запертые двери. — Как овцы в загоне...
Андрон шагнул ближе. Его голос стал мягким, почти исповедальным:
— Ты тридцать лет служил в этом храме. Крестил, венчал, отпевал. Ты знаешь каждую щель в этих стенах. Знаешь, как обойти защиту.
Бывший батюшка закрыл глаза. В его памяти всплыли лица тех, кого он крестил, и тех, кому давал причастие. Видел кого хоронил по христианскому обряду. Теперь они все были здесь, среди ночных тварей.
— Осквернение... — вырвалось у него. — Нужно... осквернить порог... Своей кровью... Кровью бывшего служителя... Кровью твари, убитой от рук беса.
Андрон кивнул, его глаза вспыхнули алым огнём понимания. Он повернулся к толпе новообращённых, среди которых были его братья по несчастью, такие же бесовские души.
— Слышали? — его голос прозвучал громко и чётко. — Нам нужна ваша кровь. Каждая капля. Для последнего ритуала.
Бывший священник Василий первым подошёл к порогу. Его рука дрожала, когда он провёл когтем по запястью. Чёрная, густая кровь медленно потекла на деревянный порог.
— Во имя Отца... — он начал старую молитву, но слова звучали перевёрнуто, извращённо, — ...и Сына... и Святого Духа... я отрекаюсь... и разрешаю...
Другие вампиры, один за другим, подходили и резали себе руки, запястья, шеи. Их кровь стекала на землю, образуя тёмные ручейки, которые медленно, но верно подползали к порогу.
Андрон наблюдал, как святая земля сопротивлялась. Кровь как будто не впитывалась, а оставалась на поверхности, пульсируя, как живая. Но с каждой новой каплей сопротивление слабело.
— Ещё, — приказал он. — Нам нужно всё, что есть.
Бывший священник стоял на коленях перед дверью, и его чёрная рубаха сливалась с темнотой. Он поднял окровавленные руки, как когда-то поднимал их с чашей для причастия.
— Силою... даденною мне... отрекаюсь... и разрешаю... — его голос звучал всё громче, обретая странную, жуткую мощь. — Во имя тьмы... и крови... и вечного голода...
Дверь дрогнула. Изнутри послышались испуганные крики. Первый луч солнца был ещё так далеко, но тьма уже нашла лазейку. Последняя защита пала.
Глава 53
Глава пятьдесят третья
Ночной ветер стонал в разбитых окнах клуба, разнося запах крови, пороха и страха. Последние защитники стояли спиной к спине, образуя дрожащее кольцо посреди зала, заваленного осколками посуды и перевёрнутыми скамьями. Керосиновая лампа, подвешенная к потолку в добавление к тусклой электрической, бросала неровные тени на стены, где ещё виднелись следы от содранных икон — красные прямоугольники на выцветшей краске.
Арина сжала серп так, что деревянная рукоять затрещала в её пальцах. Холодный металл лезвия отражал мерцающий свет, рисуя дрожащие блики на её бледном лице.
— Мы не сдадимся, — прошептала она, больше себе, чем другим. — Не можем сдаться...
Бородач Клим, могучий, как дуб, поднял свой молот, обмотав левую руку окровавленной тряпкой. Его басовитый голос прокатился по залу:
— Помните, братцы, бейте в голову или прямо в грудь, где сердце. Размаху побольше давать, чтоб сил хватило! Они уже не люди, не жалейте их, как они нас не жалели!
Пётр Воронцов методично проверял затвор винтовки. Рядом стоял его сын Алексей, одноглазый комиссар, и его единственный глаз, обычно такой пронзительный, теперь смотрел куда-то внутрь себя.