Еще один только миг темноты и Рэндал видит, как священник возлагает руки на голову его друга, вновь неуловимо изменившегося. Святой отец признает его право говорить и действовать от имени Камадара. Рэндал так горд, никто не заслуживает этой чести больше. Он моргает снова.
Корнелиус, совсем взрослый, уважаемый священник, говорит, что уходит в город и Рэндалу нужно совсем немного подождать.
«Время быстро пройдет, вот увидишь», — улыбается он и время в самом деле проходит быстро. Когда он возвращается, его волосы белы и редки, а кожа вся в морщинах, но он улыбается так светло, что это становится не важно, ведь они отправляются в большой город вместе, как Корнелиус и обещал.
Глава 13
Лиира распахнула глаза и принялась яростно вытирать с лица слезы. Вот как это происходит, вот как хорошие воспоминания превращаются в дурные сны. В этих картинах прошлого нет ничего дурного, но для того Рэндала, который видит их сейчас, они наполнены болью потери, яростью несогласия, тоской одиночества.
Но эти сны не похожи на большинство из тех, что она видела. В них нет никаких болезненных преувеличений, никаких искажений, ничего фантастического, это просто круговорот воспоминаний, и, если подумать, до этого момента она видела настолько правдоподобный сон только раз…
Она забрала все, что причиняло ему боль, но когда Рэндал проснулся, он все равно заплакал. Лиира не будет рядом вечно и однажды он останется со своей болью один на один. Больше нет места, где он мог бы спрятаться от реальности, даже сны предали его.
— Не плачь, — сказала она просто чтобы что-то сказать. — Каждую секунду где-то восходит Солнце. Однажды доберется и до нас, нужно просто…
— … подождать? — Рэндал поднялся и посмотрел на нее хмуро, в глазах стояли слезы, на щеке отпечатались складки грубой ткани, на которой он спал.
Едва ли вообще существовали слова, способные его утешить, но попытаться стоило. Лиира растерянно пожала плечами и болезненно поморщилась, случайно задев свои ожоги. Нескоро она забудет парней, орущих от боли под расплавленным металлом своих же кирас. Если бы она видела сны, они бы приходили к ней в кошмарах, дымясь и обрывая ногти об оплавившиеся заклёпки доспехов. Но что ещё страшнее, ей этой выходки не простят другие, вполне живые и здоровые инквизиторы.
Она клялась себе, что никогда не станет похожей на отца с его хладнокровной готовностью причинять боль живым лишь за единственный намек на непослушание, но она все еще наполовину он и от этого никуда не деться. Сейчас, размышляя о случившемся, она находила множество способов оторваться от погони, но тогда ей в голову пришел только один…
Пару раз моргнув, Рэндал подсел ближе и поднял руку над ее ранами, золотистый свет согревал, но не обжигал, боль отступала.
— Жрецы Камадара предпочитают не иметь дело с такими, как я, — осторожно проговорила Лиира, — но ты никогда не отказывался.
— Корнелиус говорил, что даже для рожденных во тьме есть надежда. И что не бывает одного без другого — света без тьмы, добра без зла, ночи без дня…
Если Корнелиус высказывал подобные мысли раньше, совершенно не удивительно, что у инквизиторов за много лет накопились к нему вопросы — с их точки зрения это ересь. Лиира поджала губы и перевернула руки, позволяя свету залечить ее раны.
Церковь Камадара — не место для людей, мыслящих подобным образом. Господин Рассвета дает им силы, чтобы бороться с тьмой, а не смиряться с ее существованием, и уж тем более не ставить ее на другую чашу весов, чтобы возвести в равенство. Если бы храмовники узнали, что Корнелиус учит послушников чему-то подобному, его дни в церкви были бы сочтены. Но он, должно быть, и не говорил этого всем… Рэндал явно значил для него больше, чем остальные.
Странно, но из-за того, что другие назвали бы ересью, от Корнелиуса не отвернулся его Бог, а он лучше всех знал, что творится в голове человека, который принадлежал ему полностью. Старику было почти семьдесят и он умер смертью святого, а не отверженного. И Камадар дал ему сил на это.
Вздохнув, она признала, что не сильна в теологии.
Темнота окутывает его, течет сквозь тело, обволакивает мысли, она забирает боль, отгораживает от мира. Хорошо. Так и должно быть. Не существовать так легко: нечего стыдиться, не о чем жалеть. Темнота не позволит ему причинить боль еще кому-нибудь, а за ее пределами он все равно никому не нужен.
Он останется здесь навечно, он не будет слушать голоса.
— Я сделал все, что мог, — юношеский голос, растерянный и грустный. — Я не знаю, почему он не просыпается. Прости.