Ни одна женщина не смотрела на него так, как Мунира — в ее взгляде нет страха, только восхищение, но он знает, что это только до тех пор, пока она не поймет, кто он такой, а значит, действовать надо быстро. Зеймар распахивает полог шатра ее отца без приглашения, прекрасно зная, что ему сойдет это с рук — он принес больше золота, чем караван заработает за несколько месяцев тяжелого пути и гораздо больше, чем стоит одна женщина. Золотые монеты рассыпаются по ковру с узором из черных змей, сочатся кровью сотен детей, стариков и женщин, но видит ее только Зеймар.
Он рванулся из сна, не желая видеть то, что будет дальше, но змеи с ковра бросились на него. Он не почувствовал боли, но снова провалился в песок.
Мунира не улыбается больше, сидя на красивом вороном коне, связанная по рукам и ногам, ее глаза красны от слез, а голос охрип от рыданий. Она привыкнет, они все привыкают. Пустыня простирается перед ними, смертоносная и прекрасная, гибкие тела черных смей скользят сквозь песок. До дома уже не далеко.
И она действительно привыкает — через несколько месяцев она начинает улыбаться снова. Пусть не так ярко, как раньше, но чтобы чувствовать себя счастливым, ему довольно и того. Она делит с ним постель, выполняет все его просьбы и ведет себя, как достойная жена, но с полуночи и до края утра она сидит снаружи дома и смотрит на звезды, напряженная, как струна.
И на исходе лета, в самую ясную ночь, она уходит по звездам в пустыню. Туда, где в одиночестве не выживает никто. Пески поглощают ее, и змеи жалят ему ноги, когда он бросается вслед.
Глава 16
Это сон! И то, что он все длится, ненормально! Зеймар чувствовал свое тело, мокрое от пота, слышал хриплое дыхание, но не мог открыть век, под которыми раз за разом видел одно и то же.
Она уходит, не оборачиваясь, не прощаясь, и уносит с собой всю радость его жизни. Солнце меркнет, бледнеют луны, но он идет по следу в чужие земли, и с каждым шагом теряет часть себя, но не останавливается.
— Вернись! — воздух со свистом вырывался из пересохшего горла. — Я заплатил за тебя!
Выпадают волосы — больше не носить ему боевых кос, сгнивают и вываливаются глаза — пустыми глазницами он видит новый мир, где все не так, как его учили, лохмотьями повисают иссохшие мышцы — он больше не поднимет против врагов секиру… В пустом сердце гаснет ярость, он превращается в ничто.
Вязкое марево сна все бурлило и тянулось, как патока, тяжелое настолько, что становилось трудно дышать, пока Зеймар, наконец, не открыл рот и не закричал от ярости, горя и сожаления, срывая горло, надсаживая грудь. Боль, которую его годами учили не замечать в бою, пронзила его, когда он ударился об пол и, наконец, проснулся.
В одном исподнем, покрытый потом, запутавшийся в простыне, он тяжело дышал, пытаясь унять клокочущую внутри ярость, которая все не ослабевала, несмотря на то, что уже много лет он должен был вызывать ее с помощью листьев копита. Она покинула его, когда он покинул родные края, и вернулась просто потому, что ему плохо спалось? Либо так, либо Наласкар обратил взор на самого жалкого из своих детей…
Приподнявшись, он попытался понять, где находится, но обстановка знакомой не казалась. Зеймар видел ряды простых кроватей, похожих на ту, с которой он только что сверзился сам, и людей, беспомощно дергающихся и плачущих во сне. В основном стариков. Характерный запах не оставлял сомнений — он в лечебнице. Как-то так обычно и заканчиваются танцы с эльфами и их отравленными клинками. Эта пигалица должна будет очень многое ему объяснить…
С трудом усевшись на пол, он повернул голову к проходу между рядами кроватей и замер. Полная нога в потертой кожаной туфле выглядывала из-за угла, и склонившись на бок, Зеймар увидел пожилую служительницу Паластора. Она лежала на досчатом полу, раскинув руки и рассыпав вокруг целебные травы. Лицо ее, морщинистое и круглое, выражало детскую обиду, по щекам катились слезы — она спала и видела не самые приятные сны. Подергав ее за рукав и похлопав по щекам, Зеймар понял, что ничего не добьется. Поднявшись на ноги, он, покачиваясь, направился к выходу из палаты и в коридоре обнаружил священника и несколько послушников, спящих все тем же беспробудным сном.
Зеймар никогда не владел магией, но знал о ней достаточно, чтобы с уверенностью сказать, что у служителей Паластора не просто выдался тяжелый денек на работе — они подверглись магическому воздействию все разом, и ни один не смог ему противостоять. Им всем нужна помощь и немедленно!
Все еще тяжело дыша, он подошел к окну и распахнул его, чтобы привлечь внимание стражи, и в первый момент ему показалось, что и он все еще спит. Площадь перед собором святого Лаупсена была сплошь покрыта телами людей. На земле лежали торговцы, путешественники, стражники, клерки, попрошайки, мужчины, женщины и дети — словом, все, кто спешил в этот день по своим делам. А на горизонте, словно воткнутая в землю большая игла, кружилась темная воронка, тонкий край которой вонзался прямо между узких башен квартала Южан.