— Ах-хара! — выдохнул Зеймар и, сорвав накидку с первой же попавшейся в коридоре вешалки, бросился бежать.
Не важно, что он больше не в Кальхире, это все еще его народ.
Уотеркрик — огромный город, шумные улицы которого полнились людьми и днем и ночью, умолк, погрузившись в тягучий нездоровый сон, который длился и длился без конца. Зеймар ступал между телами, беспокойно оглядываясь по сторонам — он прошел уже через три квартала и в каждом оставался единственным, кто стоял на ногах, а не лежал на земле. Перед низкими воротами Южного района он не выдержал и выдернул секиру из заплечных ремней распростертого на земле воина, тот даже не пошевелился.
— Прости, брат, — оборачиваясь к воротам, выдохнул Зеймар. Он поклонился башням малого дворца и ступил на землю, принадлежавшую его народу.
Едва ли он сможет снова поднять секиру против врагов, но хотя бы умрет, как мужчина.
Зеймар никогда не приходил сюда прежде, здесь люди знали, частью чего он являлся и готовы были превозносить его за то, на что в одиночку он был не способен. К племени Наласкара взывали, когда больше не оставалось надежды на мирный исход. Шейхи открывали бездонные кошельки и платили золотом за смерть своих врагов… а также их женщин, стариков и детей, чтобы не осталось никого, кто мог бы отомстить. Шаманам племени был известен секрет, как наделить воина священной яростью, сжигающей все на своем пути, сделать его неуязвимым для любого оружия. И Зеймар был таким: к двадцати годам он был покрыт шрамами и татуировками точно также, как его братья, и твердо знал, что нет на свете никого сильнее их. Горели деревни, рекой лилась кровь и золото, каждая новая вспышка ярости обещала новую победу…
Он выкупил девушку из кочевников и женился на ней — так делали все, но когда Мунира сбежала, что само по себе казалось безумием, погасла и ярость. Сгорая от стыда, он должен был глотать горькие травы, чтобы вступать в бой снова, и в конце концов не выдержал снисходительных взглядов. Говорили, это потому, что Наласкар отвернулся от него. Не мог же он в самом деле сказать им, что дело в женщине… и в том, что он больше не уверен, что поступает верно.
Когда он отправился в погоню, оказалось, что за песками Кальхира скрывается совсем другой мир, для которого Мунира приспособлена куда лучше. Она ускользала от него раз за разом и, наконец, следы привели его в Уотеркрик, настолько огромный, что потребовались годы, чтобы найти ее там. И за это время он привык ко множеству новых вещей, научился договариваться и считать золото вместо того, чтобы выбрасывать его на ветер, привык видеть на улицах улыбающихся женщин, которым ничто не угрожало. Прошло так много времени, что он стал похож скорее на северянина, чем на южанина, и именно в этот момент он нашел ее снова… Эта встреча закончилась для него несколькими месяцами тюрьмы, где у него, наконец, оказалось достаточно времени, чтобы подумать.
Спустя столько лет вдали от племени он начал понимать, что он вовсе не был защитником народа, как ему говорили, он был убийцей, и убивал для тех, кто способен заплатить больше. И ничего больше он не умеет. Татуировки на его теле говорят людям не о том, что он герой, а о том, что он опасен.
Освободившись, он больше не прикасался к травам, он надеялся, что если накопит достаточно богатств, если однажды придет снова, смиренным и уважаемым человеком, если найдет нужные слова, то ему удастся убедить жену и дочь, что он изменился. Но Мунира не взяла ни медяка, чтобы излечиться, когда ее поразила болезнь, и Латифа не притронулась к деньгам после ее смерти.
И тогда он купил копита снова, потому что нет смысла пытаться быть хорошим парнем, если все равно не получается. Но в тот же вечер он все равно попытался, потому что ни один черномордый эльф не смеет нападать на гостя в его доме… Может, Зеймар много чего позабыл, но законы гостеприимства — святы.
Чем ближе он подходил к воронке, тем сильнее тускнел свет. На площади у колодца уже царил полумрак. В полуметре от земли, запрокинув голову, висела тонкая женская фигура, тьма текла в ее руки из-под закрытых век лежащих рядом людей. Завиваясь кольцами, тьма поднималась по ее телу вверх, теряясь в небесах, застилая Солнце.