Лиира не видела предыдущую битву и не могла правильно оценить, на что способна Фаэрил на самом деле, но если она не само воплощение своей богини, шансов против культа у нее нет. И где-то между ее плетью и посохом Нараэ должна быть щель, через которую при большой удаче можно ускользнуть. И при удаче еще более невероятной…
— Так у тебя есть сын, — проговорила жрица, наслаждаясь тем, как распахиваются глаза и вытягивается лицо ее пленницы. — У меня двое, совершенно бесполезные создания, я бы не стала рисковать своей жизнью ни для одного из них.
Доля секунды потребовалось Лиире, чтобы понять, что все, о чем она думала последние сутки, жрица наматывала на пальцы точно шелк и теперь знала гораздо больше, чем ей полагалось. Вот почему Фаэрил первым делом не принялась ее пытать, вот почему этот отряд темных эльфов прекрасно обходится без речи…
Лиира вскинула руки и тьма вскипела вокруг нее средь бела дня, обвивая щупальцами и жрицу, и подошедшего к ней ближе воина. К дьяволу мечты о спасении, чудес не бывает! Она прожила на свободе достаточно долго, чтобы наконец подохнуть…
— Ты не умрешь, — услышала она одновременно с хрустом своих костей, предплечье правой руки вывернулось и боль заставила ее рассеять заклинание. — Ты дойдешь до Клаудвотера, вопрос только в том, целиком или частично.
Фаэрил провернула руку еще немного, и Лиира заорала в голос, боль была невыносимой. Когда жрица отступила на шаг и посмотрела на нее, жалкую, напуганную и прижимающую к себе сломанную руку, она склонила голову набок и улыбнулась.
— Человеческое тело способно переваривать само себя. В твоих интересах сделать так, чтобы твой язык оставался во рту, а не попал в желудок через продольный разрез, который мне не составит труда открыть и закрыть снова, если ты будешь упорствовать и не начнешь есть сама. Приступай.
Бросив на нее последний пренебрежительный взгляд, Фаэрил развернулась с тем, чтобы уйти и бросила через плечо:
— Если тебя стошнит, начнешь сначала.
В миске и вправду была грибная каша, сильно отдающая плесенью, и невозможно было понять, она испортилась или плесень — это один из ее основных ингредиентов. Запихивая ложку в рот здоровой рукой и пытаясь удержать себя от вполне естественного порыва вывернуться наизнанку, Лиира отстраненно думала о том, до всех ли ее воспоминаний добралась жрица и развито ли ее чувство прекрасного настолько, чтобы приказать кому-нибудь из отряда повторить их в случае необходимости. Говорят, темные эльфийки предпочитают снимать с врагов кожу заживо, но это сильно вредит здоровью и скорости передвижения, а ей нужно, чтобы пленница ходила сама… хотя бы некоторое время.
Отодвинув от себя пустую чашку, Лиира снова прислонилась спиной к корню большого дерева и осторожно оглядела отряд. Жрица не заставила своего Пса приглядывать за ней и тот свободно переходил от одного собрата к другому, занимался лагерной рутиной и, разумеется, прекрасно говорил, когда в этом возникала необходимость. Лучше бы он ее прирезал в самом деле… сгинуть в пасти Змеи — это конец, попасть в чертоги ее культа — это только начало.
Лиира не уснула бы на этом привале, даже если бы сломанная рука не болела и пища не грозилась вырваться на свободу каждые несколько минут. В каком бы отчаянном положении она не находилась, она все еще принадлежала Адхар, а Адхар принадлежали все дурные сны, до которых могли дотянуться ее адепты. Нир не был единственным, кому не нравилось то, что он видел под закрытыми веками, и сделав над собой отчаянное усилие, Лиира отвернулась от него. Пошел он к дьяволу — пусть проторчит несколько часов наедине с собой сейчас, а во все последующие бесчисленные годы своей чертовски длинной жизни не встретит на пути ни одного адепта Змеи, согласного взять на себя эту ношу.
Только ближе к вечеру она наконец дождалась, когда жрица снимет доспех и усядется на своей подстилке, темные эльфы отдыхали по очереди, и когда глаза закрывала она, открытыми оставались почти все прочие. Но Фаэрил не видела ничего, что хоть как-то нарушало бы ее душевное равновесие, и прислушиваясь к ней так и эдак в попытке узнать хоть что-то о ее слабостях, Лиира не могла не задумываться о том, как это «ничего» могло бы выглядеть. С одним и тем же успехом это могли быть грезы о прекрасных наложниках и о кровавых битвах и разлетающихся вокруг внутренностях, при условии что и то, и другое приносит ей исключительно удовлетворение.
Когда осталось всего двое отдыхающих солдат, выбирать было уже не из чего и она схватилась за первый сон, который коснулся ее разума.