В школу я ходил мимо высокого белого храма — огибая ограду, воспринимая храм почти так же, как и другие дома в полутьме раннего часа перед началом занятий. Храм белел, поднимался, когда я приближался к нему. Неказистая наша школа была сразу за ним.
Улица, по которой я шел, огибающая собор и выходящая на Литейный, называлась улицей Рылеева, а раньше она называлась Спасской. Спасской она была из-за выстроенного здесь Спасского собора лейб-гвардии Преображенского полка.
Помню счастливый морозный, солнечный день. Отец встретил меня из школы, мы выходим к храму. И я впервые замечаю, как он красив. Наверное, потому, что это день счастья и все чувства обострены. В тот день я впервые, после хмурой полосы невезения в первом классе, почувствовал, что могу, получил первую пятерку — а тут, не давая моим восторгам угаснуть, прекрасный, на фоне синего неба, белый храм.
В тетрадке моей: «ЛЫЖИ ЛЫЖИ ЛЫЖИ» — и красная пятерка чернилами. Перо чуть зацепилось за волокно бумаги в листе и брызнуло — брызги эти помню как сейчас.
— Молодец! — Высокий, крепкий отец рядом, рука его на моем плече полна силы. — На лыжах пятерку догнал!
Мы смеемся. Идем вдоль ограды.
— Видал, стволы трофейных пушек! — Отец показывает на сизые от мороза чугунные столбы, соединенные свисающими цепями. — Захвачены преображенцами, а это их церковь полковая.
— Захвачены? В эту войну? — морща лоб, изображая понимание, произношу я.
— Ха-ха-ха! — Отец хохочет, откидывая голову. — Что ли, не рассказывали еще вам?
Я молчу обиженно. Мог бы и сам рассказать. Все время его нету. Вот не было почти два месяца — потому и пришел меня встретить.
— Эх, товарищ Микитин, и ты, видно, горя немало видал! — произносит отец свою любимую присказку, сочувственно сжимая мое плечо. Я чувствую горячие слезы на щеках, они быстро замерзают, скукоживают лицо. — Преображенский полк еще Петр Первый создал! — бодро произносит отец. — А пушки эти турецкие захвачены в войну 1828 года! Целых сто два ствола! Не трогай!
Но восклицание запаздывает — я, сняв варежку, глажу тремя пальцами сизый ствол — и кожа прилипает, примораживается, не оторвать. Отец быстро становится на колени, горячо, с клубами белого пара, дышит на то место, где пальцы прилипли. Потом дергает мою руку. Содралось! Медленно проступает кровь.
— Ничего! — быстро придумывает веселый отец. — Это ты как будто вместе с преображенцами сражался, пострадал от турецких пушек, кровь пролил! Ты преображенец теперь!
Смеясь, мы идем вдоль ограды. Деревья розовые, пушистые. Сейчас таких морозов почему-то уже нет.