Жизнь в этих улочках была неспокойная. Из кабаков выходили «лихие люди». На близкой Лиговке стояли проститутки. Пахло опасностью, разложением. Известный факт: эпилептические приступы здесь с ним случались нередко. За границей не было у него ни одного эпилептического приступа! Он не любил алкоголь — азарт и возбуждение и без алкоголя захлестывали его. Как многие эпилептики, он был мелочен и скуповат, любил все раскладывать по полочкам, читать нотации. В Женеве у него умер маленький сын. Он отпевал его в том же православном женевском соборе, где венчался. Жизнь его трагична. Загадочна. Но от нее глаз не отвести! Лишь гениальным писателям дается такая.
О нем уже написаны сотни томов — во много раз больше, чем написал он сам. Чем же он так притягивает? Даже те, кто в жизни книг не читал, говорят: «А! Знаю, знаю!» Что же такое о нем знают все — даже те, кто никогда не читает? Вот она, настоящая популярность! Недавно один мой издатель, с которого я долго и тщетно требовал гонорар, воскликнул в сердцах: «Ну ты Достоевский!» «Да? Почему же?» — обрадовался я. «Да потому, что достал меня!» То есть имя это уже стало нарицательным, то есть годится не только по назначению, но и на все случаи жизни. Такой нарицательности — то есть годности их имен на все случаи жизни — добились еще только Пушкин и Чапаев. «Платить кто будет? Пушкин?» Почему-то с Толстым, великим писателем, такого не произошло. Так почему Достоевский?
Последнюю квартиру, на углу Ямской улицы и Кузнечного переулка, он выбрал совсем недалеко от плаца Семеновского полка, где его чуть не казнили, и память об этом отпечаталась ярко. «Была тишина, утро ясного зимнего дня. И солнце, только что взошедшее, большим красным шаром блистало на горизонте. Среди площади высился черный эшафот. Возле него были врыты в землю три серых столба». Смертную казнь по «делу петрашевцев» в последний миг милостиво заменили каторгой. Казалось бы, Достоевский должен прочь бежать от этого места, а он, вернувшись с каторги, поселяется рядом. Без ощущения чрезвычайного он ни жить, ни работать не может. Все его герои ходят над бездной — и Достоевский ставит почти в такое же положение себя. Все его знаменитые проигрыши в рулетку, лихорадочные поиски денег в долг, отдача в залог драгоценностей любимых женщин — все это проверка жизни и себя на излом: что чувствует человек в крайней ситуации, как себя поведет? На этом выстроена его жизнь и его романы, поэтому от них невозможно оторваться. Знаменита история с романом «Игрок»: если бы он за двадцать шесть дней не был бы написан, все бы пропало. Какой энергией дышит этот роман! Какой шок и восторг вызывает появление в Рулетенбурге бодрой старушки, на чью смерть так надеялся герой, мечтая о наследстве и отыгрыше! Достоевский не только написал блестящий роман, но и в процессе стремительной работы над ним покорил сердце молодой стенографистки, ставшей ему женой и гениальной помощницей, вытянувшей все его запутанные дела.
Да, есть чему поучиться у Достоевского! И не зря поселился он в этих убогих улочках. Здесь не та жизнь, что идет во дворцах знати, среди прислуги, жизнь, больше похожая на костюмированный карнавал. Здесь жизнь настоящая, не «ряженая», и Достоевский из всех современников острей других чувствовал ее, болел ею. Начав свою жизнь с идеи революции, ломки, он ответил за это каторгой, пострадал, а главное — выстрадал мысль о недопустимости насилия даже ради высоких целей, под флагом которых и совершается больше всего зла. Не добра людям хотят революционеры — они лишь тешат свою гордыню и несут зло. Пройдя каторгу, Достоевский понял, что только он может и должен об этом рассказать. Роман «Бесы» — полное, глубокое изображение злодейства, наиболее распространенного на Руси, злодейства «ради высоких целей». Неслучайно в советское время роман «Бесы» как бы и не существовал. Достоевский пошел на колоссальную жертву, он поставил на карту свое имя — это страшней любой ставки в казино. «Передовая общественность», которая, пребывая в мещанском благополучии, призывала к революции и упивалась своей «мессианской» ролью, записала Достоевского в ряды реакционеров и даже «мракобесов» — но он и на это пошел. Пошел тогда, когда гражданин, а тем более художник, ну просто обязан был быть «прогрессивным», то есть вопить о необходимости перемен, ничуть не заботясь о их последствиях. Он хотел спасти Русь от того ада, через который уже прошел сам. И он был единственным. Все остальные, и даже Толстой, говорили о неравноправии, толкали Русь к революции. Ленин назвал Толстого «зеркалом русской революции» — и был абсолютно прав. На пути надвигающейся чумы стоял один Достоевский. Чернышевский, которого мы так страстно изучали в школе (первый сон Веры Павловны, второй сон Веры Павловны), упорно и настойчиво своими книгами и, особенно, статьями воспитывал — и воспитал целое поколение молодых революционеров, начавших свою работу с террора, с убийства министра, градоначальника, царя. И все это считалось «праздником свободы»! Достоевский не побрезговал и не побоялся унижения, сам пошел к Чернышевскому, который в подметки ему не годился как писатель. «Я пришел к вам по важному делу с горячей просьбой. Вы близко знаете людей, которые сожгли Толкучий рынок. Прошу вас, удержите их от повторения того, что сделано ими!» Чернышевский прокомментировал эту встречу весьма высокомерно: «Я слышал, что Достоевский имеет нервы расстроенные до беспорядочности, близкой к умственному расстройству, но не полагал, что его болезнь достигла такого развития». Однако он снисходительно пообещал Достоевскому учесть его просьбу. Обрадованный Достоевский писал в «Дневнике»: «Я редко встречал более мягкого и радушного человека». Однако амбиции этого «мягкого и радушного человека», а также его последователей и учеников требовали продолжения «дела революции», которая в результате сожгла не только Толкучий рынок, но и многое-многое другое.