Сенная, «чрево города», по случаю строительства второй станции метро долго была захламлена. Торговля всяким хламом, преимущественно слесарным, велась с ящиков и даже газеток. Теперь площадь прекрасно реставрирована под старину, установлены павильоны, чугунные скамейки. Хотя сизолицые обитатели Сенной, подрабатывающие тут погрузкой и подноской, часто оккупируют эти скамейки и после пиршества на них засыпают. Собственно, отсюда их уже некуда гнать. Сенная всегда считалась местом обитания обездоленных и обиженных. Здесь в прежние времена были знаменитые «вяземские казармы», последний приют опустившихся людей. «Вчерашний день, часу в шестом, я вышел на Сенную. Там били женщину кнутом, крестьянку молодую. Ни стона из ее груди — лишь бич свистел, играя. И Музе я сказал: Гляди! Сестра твоя родная!» Слова Некрасова.
Есть и менее романтические стихи про эти места: «Не ходи в Апраксин двор, там вокруг на воре вор. Отправляйся на Сенную, там обвесят и надуют». Несмотря на абсолютную правдивость этих строк, меня на Сенную неудержимо тянет. Глянцевая, зализанная жизнь, которая все более распространяется по городу, никакой вовсе жизнью не является, а настоящая жизнь здесь — хоть и грешная, но трогательная. Бедные старушки продают тут за бесценок свою утварь, и какая-нибудь надтреснутая чашка говорит сердцу и уму много больше, чем новые, но мертвые сервизы в дорогих магазинах центра.
Именно на Сенной одичавшие люди устроили «холерный бунт», обвинив в эпидемии врачей и расправившись с ними. Прибывший сюда Николай I на глазах у разъяренной толпы выпил склянку того самого лекарства, которым, как считалось, врачи заражают народ. Толпа утихла.
На краю Сенной площади сохранился маленький домик гауптвахты. Когда-то здесь отбывал наказание поручик Лермонтов. Такие люди, как Лермонтов, даже гауптвахту превращают в достопримечательность.
Там, где Садовая сходится с каналом Грибоедова и поперечным ему Крюковым каналом, стоит старинный, с галереями Никольский рынок. О том, каким товаром здесь торговали, можно понять по названиям двух соседних убогих переулков — Дровяной и Щепяной. Несмотря на патриархальность и потертость окружающих зданий, место это одно из красивейших в городе. Слияние Крюкова и Грибоедова осенено красивыми мостами, и главное — гениальной колокольней Никольского собора, лучшим барочным творением Саввы Чевакинского.
Далее Садовая пересекает Покровскую площадь, где раньше стоял Покровский храм, посещаемый сирыми и убогими, а еще юным Пушкиным, который жил тогда тут неподалеку, у Калинкина моста. В 1920-е годы, после революции, Покровская шпана не уступала литовской, и ходить здесь считалось опасным. Неподалеку тут жил одно время Тургенев, поэтому площадь эта названа его именем. Недавно я был там на открытии артистического кафе «Муму». В церемонии участвовали многие знаменитые горожане: композитор Андрей Петров, директор Пушкинского Дома Николай Скатов. В выступлениях все вспоминали своих любимых собак. Я тоже вспомнил моего незабвенного пса по имени Тави, а потом сказал: «Как удивительно, Муму утонула и до сих пор жива, а многие литературные герои остались живы, но исчезли бесследно». У входа в кафе стоят чугунные Муму и Герасим. И что удивительно — гуляющие местные собаки радостно подбегают снюхиваться с Муму.
Садовая дальше идет через тихую Коломну, где жил и бедный Евгений из «Медного всадника», и в «смиренной избушке у Покрова» жила бедная вдова с дочерью Парашей, и в этих же местах Акакий Акакиевич лишился новой своей шинели. «Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка», — писал про эти места Гоголь. Здесь получаешь хороший литературный урок: бедная жизнь — для литератора самая щедрая.