Золотые медалисты, к числу которых относился и я, принимались без экзаменов, по результатам собеседования. Мы ждали начала в ректорском коридоре. По его стенам висели портреты или крупные фотографии бывших ректоров, а также академиков и профессоров, прославивших ЛЭТИ. Какие красивые, сильные, значительные лица! Особенно поражали портреты царской поры, когда институт назывался именем Александра III. Белые стоячие воротнички, иногда торчащие вперед острыми концами, идеальные прически, проборы в ниточку, щегольские мундиры и фраки с орденами и лентами. Здесь воспитывают не только ученых, но и «денди», людей высшего общества! — вот что я сразу усвоил, и желание мое попасть сюда еще более обострилось.
Должен сказать, что, когда я поступил, мои предчувствия оправдались. Стиль «ученый, спортсмен, светский лев» был весьма распространен как среди преподавателей, так и среди студентов, и я тщательно подражал этому идеалу. Статус выпускника и даже студента ЛЭТИ котировался тогда весьма высоко. Знаменитые баскетболисты Мамонтов, Кутузов, сочетавшие невероятную элегантность с научными и спортивными победами, были кумирами многих из нас. И мы делали все, чтобы приблизиться к этому блеску.
Уже само собеседование поразило меня. Огромный кабинет ректора Богородицкого был украшен старыми светло-серыми гобеленами, большими старинными вазами, резными креслами, бюро и столиками. Сам Богородицкий, седой, статный, ухоженный, разговаривал крайне доброжелательно, улыбчиво, мягко. Я был так им очарован, что даже слегка расслабился и допустил одну ошибку в ответе на технический вопрос, что вызвало добродушный смех присутствующих, настолько нелепа была эта ошибка, которую я сразу же поспешил поправить.
Поступление в ЛЭТИ — одна из главных моих удач в жизни. Тут у меня оказались совсем другие друзья — в отличие от школы, где особого выбора не было. А тут были действительно самые лучшие, которых, согласно духу ЛЭТИ, отбирали не только лишь по техническим талантам, но и по другим качествам. Не зря наш институт иногда называли в шутку Ленинградским эстрадно-танцевальным институтом. Но тут цвела и наука. Мои друзья, джазмены, остряки, гуляки, бонвиваны, слегка пританцовывая на ходу, легко и как бы шутя разошлись по самым серьезным научным кафедрам — и сразу стали там своими, успевая все. Стены старого корпуса были увешаны мемориальными досками в честь ученых, прославивших ЛЭТИ. И дело не стояло на месте! Большинство моих друзей занимались моднейшими тогда полупроводниками, без которых современная жизнь была бы практически невозможна — взять хотя бы столь распространенные сейчас мобильные телефоны. Как раз за полупроводники Жорес Алферов, выпускник ЛЭТИ, «оторвал» Нобелевскую премию.
Тогда быть технарем было модно, и сюда шли люди многих талантов. Просторные стены старого корпуса были увешаны огромными стенгазетами, и большая их часть была занята карикатурами, фельетонами, стихами, многим из них я завидовал и до сих пор помню наизусть.
Или другое:
В стихию литературы я нырнул как раз там — и с той поры так и не вынырнул. Помимо хороших ученых ЛЭТИ закончило немало народу, отличившегося в других областях. ЛЭТИ закончил композитор Колкер, начавший с песен в знаменитом спектакле «Весна в ЛЭТИ». Авторы этого шедевра, затмившего в те годы все прочее, лэтишники Гиндин, Рябкин и Рыжов стали знаменитыми драматургами, много писавшими для Райкина.
Много лет спустя мы с Генрихом Рябкиным оказались в писательской поездке в Париже. Париж гулял, всюду шли какие-то карнавалы, гремели песни, молодежь танцевала на улицах.
— Что-то мне все это напоминает, — сказал я Генриху, и он сразу понял меня.
— ЛЭТИ, что же еще! — сказал Генрих.
Но больше всех, конечно, из их команды прославился Ким Рыжов, писавший весьма популярные песни, к примеру «Парень с Петроградской стороны», которую он сам, слегка картавя, замечательно исполнял. Много «парней с Петроградской стороны» прославили наш город, и Ким Рыжов только один из них.