Если до этого рёв Хозяина был громким, то сейчас он прозвучал просто оглушительно. Гигантский козёл словно стал ещё выше ростом, из его ноздрей повалил пар, распространяемое им зловоние усилилось. Ника отшвырнула обломки флейты и вскочила на ноги, снова схватив сук. Сзади раздался громкий хлопок, затем ещё один, и оглянувшись, она увидела Антона, стискивающего обеими руками дымящийся пистолет, и лежащих перед ним Медведя и Волка. У неё на глазах он повернулся и третьим выстрелом попал прямо в грудь Сове, возвышавшейся над Бяшей. Птица издала зловещее уханье и грудой перьев повалилась на снег.
Хозяин взревел ещё громче и пошёл на них, хрипло дыша – глаза его горели красным огнём, рога на склонённой голове будто стали ещё острее, копыта глубоко впечатывались в снег, оставляя раздвоенные следы. Алиса, уворачиваясь от очередного удара, врезалась спиной в ствол дерева и тяжело осела наземь. Бяшка, подвывая, пополз назад, прижимая к груди левую руку, – похоже, она была сломана. Скрипка замолкла, и Ника увидела, что Полина бросила свой спасительный инструмент в сугроб, готовясь то ли драться, то ли бежать. Ромка по-прежнему лежал неподвижно, Антон отступал, дрожащей рукой наводя на Хозяина пистолет, и тут от деревьев к ним метнулась маленькая фиолетовая тень.
– Тоша, держи! – в одной руке Оля сжимала бутыль, очевидно, выроненную Бяшей во время схватки с Совой, в другой – коробок спичек.
Как в замедленной съёмке Ника видела движения Антона. Раз – он отбрасывает в сторону пистолет, и тот бесшумно приземляется на снег; два – и в руках Антона оказываются «коктейль Молотова» и спички; три – раздаётся еле слышный щелчок, и вспыхивает оранжевый огонёк; четыре – и бутыль с подожжённой тряпкой летит в Хозяина леса.
Должно быть, раздался звон стекла, но Ника его не услышала, заворожённая открывшимся ей зрелищем. В самый последний момент косматое чудище попыталось уклониться от летящей в него смертоносной бутылки, но не успело, и огонь охватил его полностью, с заканчивающихся копытами ног до увенчанной короной головы. Зверь издал новый рык, в котором на этот раз сочетались боль и ужас, повалился на снег, катаясь по нему и пытаясь сбить пламя, но оно разгоралось всё сильнее, горела лохматая шкура, горели острые рога, горела вся его плоть, и вонь становилась совершенно нестерпимой. Запах горелого мяса ударил в ноздри, и Нику вырвало. Согнувшись в три погибели, давясь и откашливаясь, она избавлялась от остатков съеденных утром бутербродов, сплёвывала противную кислую слюну, а огонь пылал всё жарче, и волны пламени долетали до поспешно отступивших ребят.
– Ещё их сожги, на! – Бяша мотнул головой на тела зверей. Антон поспешно зачиркал спичками, и вскоре пламя охватило тела Совы, Медведя и Волчика. Они, слава Богу, не кричали, сгорали молча, и запах, исходящий от них, не был таким отвратительным. Ника, наблюдавшая за всем происходящим в состоянии ступора, не удивилась и не испугалась, когда над телами зверей поднялись три полупрозрачные фигуры. Над Совой колыхалась маленькая девочка с тёмными волосами и большими блестящими глазами, над Волком – коротко стриженый мальчик с оттопыренными ушами, а над Медведем – Семён Бабурин с таким растерянным выражением, какого Ника никогда не видела на его лице. Все трое с недоумением оглядывались вокруг, потом маленькая девочка произнесла тонким голоском:
– Где я? Мне страшно! Я хочу к маме!
– Скоро тебе не будет страшно, – услышала Ника голос позади себя и увидела Полину: бледная, с полными слёз глазами, она приближалась к девочке. – Не надо бояться, Сенечка, всё самое страшное уже позади. Тебя больше никто никогда не будет мучить. Ты теперь свободна!
Серо-голубые глаза девочки заблестели ярче, лицо осветилось улыбкой, и она растаяла, исчезла, как лёгкая струйка дыма. Ушастый мальчик тоже огляделся и жалобно произнёс:
– Вы кота моего не видели? Его Лапки зовут, полосатый такой... Он недавно пропал.
– Скоро, – Ника сглотнула, чувствуя, что в горле сухо и шершаво, как будто она заболевает ангиной. – Скоро ты увидишь своего кота... Вова. Ты... ты теперь свободен. Иди... иди с миром!
Лицо Вовы тоже просветлело, и он растаял в сгущающейся темноте. Семён Бабурин неловко огляделся и выдавил: