Но сейчас Ника была твёрдо уверена, что таких хулиганов, как Семён Бабурин, можно и нужно учить уму-разуму. А что касается Полины – тут, конечно, она не полностью переменила своё мнение, но стала относиться к соседке чуть с меньшим подозрением. В конце концов, это был первый раз, когда за Нику в школе кто-то заступился.
***
С тех пор прошло больше месяца. Незаметно подкрался, как зверь на мягких лапах, новый, тысяча девятьсот девяносто девятый год, закончилась вторая четверть, и наступили зимние каникулы. Ника окончила полугодие на одни четвёрки и пятёрки – особых усилий это не составило. Где-то перед самыми каникулами по школе прошёл слух, что её отец – писатель и вообще очень богатый человек, так что пятёрки ей поставили за взятки, а не за знания, но Нику это особо не волновало. Слух, как предположила Полина, пустила староста Катя. «Как же, раньше она была главной отличницей и вообще первой во всём, а тут появилась ты и обскакала её!» – фыркнула Морозова. «Конечно, Катя завидует!».
Семён Бабурин Нику больше не доставал – то ли испугался, что за неё заступится Полина, за которую, в свою очередь, заступится Ромка Пятифанов, то ли побоялся снова получить сдачи от девчонки. Он только изредка бросал тяжёлые взгляды в сторону парты, где сидели девочки, да на переменах Ника порой слышала за спиной взрывы хохота, проходя мимо компании ребят, окружавших Бабурина. Впрочем, её это совершенно не задевало, и вообще ей всё чаще казалось, что она живёт свою жизнь на автомате, погружённая в какой-то странный долгий сон, укутанная снежным покровом, замёрзшая и похороненная в таёжном лесу. Ника, не желая лишний раз волновать родителей, ничего не рассказывала им об этом своём состоянии, и родители были спокойны, даже радовались, что их замкнутая дочь наконец-то начала находить себе друзей, – Ника как-то обмолвилась, что общается с соседкой по парте Полиной.
Это состояние продолжалось до Нового года – Ника жила в полусне, и её не беспокоили ни угрожающие взгляды Бабурина, ни распускаемые Катей сплетни, ни мягкие, но настойчивые попытки Полины подружиться. Только в последние дни декабря, когда мама, что-то мурлыча себе под нос, нарезала на кухне оливье, а отец притащил в дом невысокую стройную ёлочку, срубленную где-то на опушке леса, и пристроил её в ведро с мокрым песком, она немного оживилась. Ника с радостью принялась наряжать ёлку, оплетать её гирляндами и мишурой, осторожно развешивать большие и чрезвычайно хрупкие шары, усаживать на ветки разномастные игрушки, впопыхах купленные отцом в местном магазинчике, – от старых, ещё советского времени, сделанных из ваты и папье-маше, до новых, стеклянных и пластмассовых, радовавших глаз яркими красками. Ника подолгу рассматривала игрушечных зверей – плутовку-лису в нарядной шубе с торчащим из-под неё рыжим хвостом, косолапого медведя с простодушной ухмылкой на морде, зубастого серого волка (она даже уколола палец, проведя им по волчьим зубам), большеголовую лохматую сову, глядевшую исподлобья своими круглыми жёлтыми глазами, аккуратного длинноухого белого зайчика, застывшего в такой позе, будто он приготовился к прыжку, и непонятно как затесавшегося в эту компанию круторогого козла, игравшего на позолоченной флейте.
Это был, наверное, самый тихий и спокойный Новый год из всех, что доводилось праздновать Нике. Родители подарили ей иллюстрированную энциклопедию про животных – пару лет назад, когда она обожала читать про диких зверей и мечтала стать ветеринаром, такой подарок обрадовал бы её, теперь же место животных в её сердце заняли детективы. Тем не менее Ника поблагодарила родителей и последующие несколько дней провела, валяясь в постели и лениво листая страницы книги. Читать не хотелось. Ходить на лыжах не хотелось. Вновь идти в школу не хотелось. Учиться не хотелось.
Ничего не хотелось.
Впрочем, спустя несколько дней всё разительно переменилось. Утром, в последний день каникул, когда мать что-то сосредоточенно печатала на машинке, отец возился со своими записями, а Ника, скучая, сидела у себя в комнате, и смотрела в окно, в дверь позвонили. Послышались шаги, скрип половиц, звук открываемой двери, неясные голоса, а затем отец позвал: