– Ника! Выйди на минутку!
Ника нехотя выбралась из своего убежища и с удивлением посмотрела на двух милиционеров, стоявших в дверях. Её отец по роду своей деятельности часто общался с сотрудниками правопорядка, у него были друзья-милиционеры, и он не раз повторял: «Сейчас принято говорить, что все менты продажные, коррумпированные и вообще хуже бандитов, но это не так. Есть и взяточники, и жадные до власти карьеристы, и просто жестокие люди, которым нравится срываться на арестованных и заключённых. Но есть и честные, порядочные, те, кто просто исполняет свой долг. Нельзя всех грести под одну гребёнку».
Иными словами, Ника не испытывала страха или неприязни к милиционерам и уставилась на них с любопытством. Тот, что помоложе, шагнул вперёд и представился:
– Старший лейтенант Тихонов. В посёлке пропал мальчик, Вова Матюхин. Знаешь такого?
Он вынул из кармана фотографию и показал Нике. Та слегка наклонилась, вглядываясь в черты ребёнка. Рыжевато-русые волосы, зелёные глаза, оттопыренные уши, немного робкая улыбка и большая полосатая кошка в руках. На вид мальчику было лет восемь.
– Не узнаю его, – Нике внезапно стало неловко от того, что она ничем не может помочь старшему лейтенант Тихонову. – Он в каком классе учился?
– В четвёртом «В».
– Я в шестом, – Ника покачала головой. – Нет, я его не знаю. Если в школе и видела, то не запомнила.
– А вообще что-нибудь странное видела в последнее время? – усталые глаза Тихонова будто пронизывали её, видели насквозь, и Нике стало неуютно от этого тяжёлого взгляда.
– Нет, – она снова покачала головой.
– У тебя как раз окна на лес выходят! – напомнила мама, выглянувшая из своей комнаты, чтобы послушать разговор.
– А он в лесу заблудился? – вскинулась Ника.
– Если б я знал, – хмыкнул Тихонов. – Ну вот что, ребятушки... Раз никто ничего не видел и не слышал, то мы с Михалычем пойдём. А вы глядите в оба, и чтобы в лес, – тут он очень внимательно посмотрел на Нику, – ни ногой! Времена сейчас неспокойные, а в лесу и холод, и снег, и хищные звери, и собаки бродячие бегают...
– Разумеется, – кивнул отец. – Ника – умная и осторожная девочка, она не будет гулять в лесу, правда же?
– Угу, – она почему-то потупилась, не желая смотреть в глаза отцу или Тихонову. Когда за милиционерами захлопнулась дверь, и их УАЗик поехал прочь, Ника повернулась к родителям, ощутив, как прежнее сонное оцепенение спало, сменившись тревогой и неизвестно откуда взявшимся жгучим желанием действовать, делать хоть что-то, лишь бы не сидеть на месте в этом доме на краю леса!
– Его же найдут, правда? – дрогнувшим голосом спросила она и, спохватившись, добавила: – Живым?
– Я уверена, милиционеры сделают всё возможное, – успокаивающим тоном проговорила мама, потрогав копну мелких русых кудряшек на голове: она всегда так делала, когда нервничала.
– Понимаю, трудно судить о людях за пару минут знакомства, но мне этот Тихонов показался опытным следаком, который знает своё дело, – добавил отец. – А может, этот Вова сам из дома сбежал. Повздорил с родителями, с кем не бывает! Найдут мальчишку через пару дней где-нибудь у дальних родственников. А может, сам домой вернётся.
– Но ты всё равно по лесу не броди, особенно по темноте! – быстро добавила мама. Ника кивнула, и у неё неприятно засосало под ложечкой от осознания, что родители успокаивали не только её – они успокаивали самих себя. И похоже, сами-то не очень верили в то, что говорили.
В ту же ночь Нике приснился кошмар. Первый из череды многих.
В этом сне она невыносимо медленно брела от своего дома по направлению к лесу, увязая в сугробах, одетая только в штаны и свитер, но без тёплой куртки, шапки и даже без валенок. Вокруг столь же медленно сгущались сумерки, тёмно-серое небо никак не желало становиться чёрным, плавно падал снег, и снежинки кололи Нике руки и лицо. Ей было холодно, очень холодно, пальцы уже стали коченеть, она пыталась сгибать и разгибать их, хлопать себя по щекам, чтобы разогнать кровь, но боль усиливалась с каждым шагом.
Ника понимала, что её дом где-то позади, но не хотела – или не могла – повернуть назад. Её что-то гнало вперёд, где маячила невидимая, но очень важная цель, и возвращаться было уже слишком поздно. Всё виделось и слышалось так отчётливо – темнота сумеречного неба, белизна свежевыпавшего снега, очертания заснеженных елей далеко впереди, хруст снега под ногами в толстых шерстяных носках, слабый свист ветра – и голос. Голос, доносившийся из леса, сплетавшийся с нежным напевом какого-то музыкального инструмента – во сне Ника откуда-то знала, что это флейта, точно такая же, как у игрушечного козла с ёлки. Этот голос звал её по имени, завывал ветром в ветвях деревьев, шёпотом проникал в уши, сливался с жалобным воем бродячих собак – или это были волки? Голос звал «Ника!», но было ещё какое-то другое слово, которое она слышала, но никак не могла понять, и только перед самым пробуждением, когда рассвет слабо постучался в её окно, она осознала, что это за слово, и резко села на кровати, с трудом переводя дыхание, будто она и впрямь прошла неизвестно сколько по глубокому снегу, ощущая бешеное сердцебиение и глядя на свои ноги: нет ли на них снега или следов обморожения?