- Решат, - коротко сказал он ребятам. - Я пока не знаю.
- Если что, тебя и теть Маша взять может. Я слышал, она моей матери говорила.
- Не, я бы лучше с родаками в город поехал.
- Мама не в городе живет, - покачал головой Ваня.
- А где?
- На испытательной станции. Она... - Ваня замялся, чтобы подыскать слово, - ну, вроде как инженер.
- Где это, в Заполярье? - оживился Сережа.
- Да ну. Ты посмотри, какая она загорелая.
- Я толком не знаю, где.
Ребята живо потеряли к теме интерес. У каждого из них в семье был то батя-летчик, то брат-спецназовец. В целом это означало, что родственник занимается какой-то такой работой, что не похвастаешься, или вовсе пропал, потому что был беспутным.
«Теперь они будут думать, что мама проститутка», - подумал Ваня и стал еще несчастнее, чем был. Тянул его кто-то за язык... Знал же, что про мамину работу никому нельзя говорить даже больше, чем про папину. Папа просто колдун, мало ли их сейчас, а мама... Бабушка говорила, что мама столько документов о неразглашении подписывала, что у Вани рука бы отвалилась.
Между тем у оградки появились люди, все снова столпились у гроба. Мама подошла и долго стояла, положив руку на бортик. Прощалась. Она не успела приехать, пока бабушка лежала в больнице, и не смогла поговорить напоследок, как сам Ваня.
- В добрый путь, - проговорила она очень тихо и поцеловала бабушкин холодный лоб. - Мамочка.
Женщины опять заплакали, но Ваня держался.
- Давай подойдем, - отец приобнял его за плечи и подтолкнул вперед.
Ване было страшно подходить к гробу, но он побоялся показать это при папе. Они тоже постояли немного, но Ване ничего не шло на ум. Он не знал, что сейчас ему надо делать и чувствовать. Прощаться? Но он простился уже давно. Запоминать? Ване не хотелось помнить бабушку в гробу.
Он подумал, что лучше унесет в сердце их длинные походы на почту, то, как бабушка перебирала и заговаривала травы, прохладные августовские ночи, когда они сидели рядом и смотрели на созвездия.
Ему так горько было, что это все кончилось. Что же теперь с ним будет дальше?
После них стали подходить деревенские. Баба Поля положила в гроб узелок с кубиком сахара и шелковую ленту. Отец Петр сделал вид, что смотрит на сорочиное гнездо на елке, и ничего не сказал. Потом на гроб положили крышку, и работник с молотком заколотил его с четырех сторон.
В человеческом кольце образовалась брешь. Потом гроб подняли и внесли в его в ограду, там двое мужчин оплели его веревками и принялись опускать. Батюшка Петр командовал, чтобы было ровнее, но работники из ритуальной конторы и без того знали свое дело. Отец оставил Ваню и обошел могилу по кругу.
- Чисто? - спросила мама.
Тот кивнул.
- Ничего. Поп молодец.
Мама вздохнула и словно расслабилась. Поникли плечи, опустилась голова. Она потерла лицо, но не заплакала.
Теперь нужно было кинуть в могилу горсть земли. Здесь она была глинистая и тяжелая, слипшаяся большими комьями. Люди бросали, кланялись и уходили из оградки. Работкик, что заколачивал гроб, достал откуда-то табличку и теперь нетерпеливо ждал, когда уже можно будет устанавливать. Ваня тоже взял ком, и сердце у него подскочило к горлу. Он побоялся, что снова расплачется, но приказал себе держаться. В порыве он сделал шаг вперед, к самому краю могилы, собрался бросить землю, заглянул внутрь, но тут что-то неведомое, всесильное и ужасное пахнуло на него, ударило в грудь и поволокло вниз.
В мутном мареве сна, когда спишь с открытыми глазами, Ваня услышал, как кто-то зовет его по имени, но не смог отозваться. Он лежал на прохладном ковре из мха и листьев и видел, как наверху сквозь разлапистые ветви исполинских деревьев проглядывает темно-синее небо с чужими созвездиями. Что-то нездешнее было разлито в самом воздухе, и очень хотелось есть и пить. ...Кто-то позвал его снова, на этот раз громче, но у Вани не было сил даже рот раскрыть, не то что откликнуться, и когда он уже был готов разрыдаться от досады, строгий женский голос сказал:
- Оставь его, Костик, пусть Ванечка еще отдохнет.