— Василий, а монголов ты за скобки своей философии выносишь? Они вообще то с Руси дань триста лет собирали, — ехидно заметил Михаил.
— Тогда Русь еще не совсем Россией была. Но даже в том, клиническом случае, чем все кончилось? Сначала эти монголы не только Русь, всю Европу и Азию как нож сквозь масло прошли, да раком поставили и что? Следующие триста лет Русь медленно но верно откусывала от бывшего татаро-монгольского мира по кусочку. Только и осталось от них что сама Монголия в составе кстати Китая пока что, и татары в Крыму да Казани, под властью Белого царя… Россия вообще у меня в тройке стран куда с вооруженной силой лучше не лезть никогда и ни при каких обстоятельствах.
— А какие еще две страны в эту тройку входят?
— Вьетнам и Афганистан, там кто только зубы не обламывал, и еще обломает… Но это сейчас не в тему, еще про себя, ты же про личные впечатления "иновременянина" спрашивал? Когда я ехал в Чечню первый раз — конечно, боялся смерти, но контролировал себя. Но вот был еще один страх… И боялся я гораздо сильнее, чем смерти, что окажусь полным говном. То есть я боялся себя, боялся, что окажусь тем, кого сам потом уважать не смогу.
И когда я заметил и выяснил, что — хренушки, все я могу, и не усираюсь под обстрелом, и адекватно реагирую на обстановку, и могу и команды слышать, и исполнять, да еще и сам командовать, а еще и добиваться от солдат исполнения, да еще и правильно в сложившейся ситуации… Тут, Мишаня, у меня такая эйфория была, — просто не описать. Кстати, ее тоже надо победить, причем очень и очень быстро, потому как именно в таком вот состоянии бешеного куража, как я понимаю, и начинается серфинг под минометами. И за счет нее, эйфории этой, погибло гораздо больше, чем усравшихся на дне окопа от случайного попадания.
Михаил привычно пропустил мимо ушей фамильярность, он прекрасно понимал, что вспоминая о ТОМ времени Василий автоматически переходил и на тот стиль общения. Гораздо менее формальный.
— Кстати, понять, из чего у тебя яйца, как говорится в американской же поговорке, можно только таким образом, а никак иначе, — только под обстрелом. Причем не любым, не учебным, а когда знаешь, что в тебя садят всерьез, и с глубоким искренним желанием попасть. Ну, нет такого критерия в мирной жизни, — вот нет, и все. А суррогаты вроде экстримов разнообразных — так ребята в них вызывают только сочувствие бессмысленностью риска, у тех кто прошел через настоящую войну. Поэтому ветераны войн — это такой типа клуб, и именно на базе этого клуба нам может и удастся перестроить Россию достаточно быстро.
Эти люди знают, что боялись, хотя и редко в этом сознаются. Они знают, что этот страх перешагнули. Потом знают, что такое эта страшноватая в мирной жизни эйфория, и что ее они тоже перешагнули. Может они это сами не понимают, но они — самый элитарный клуб из всех, если только не свихнутся и не сопьются. И когда они говорят, что снова хотят туда — они не врут, потому что эта эйфория, этот кураж Миш, это кайф, с которым я, например, ничего не сравню. Слабоваты все остальные кайфы по интенсивности, даже рядом не лежали. Вот такой мой тебе рассказ. Извини, что не обошелся без банальностей и ничего, наверное, нового, я для тебя на этот раз не открыл.
Немного помолчав Балк молча опрокинул еще стакан, явно вспоминая всех тех, кто из тех войн, что он прошел не вернулся. Потом задумчиво продолжил.
— А вот немного того, чего ни у кого не встречал, или так было только у меня? Во время боевых, причем не только в бою, а на весь период нахождения в зоне боевых действий, снижается мировосприятие. Ну, слух-то понятно, что садится, все-таки стреляют… Но вот при этим снижается и цветность, я лично все окружающее видел как с серо-черным фильтром. Правда, и так ярких цветов не много, но даже огонь какой-то с серым налетом. И кровь какая-то сразу бурая, а не алая, а ведь из артерий должна быть алая… И запахи все прибиты, — ну опять же, можно объяснить, — сам воняешь потом, опять же гарь все время… И тактильные ощущения снижены, — ну руки и морда все время грязные, остальное тоже не очень чистое, под одеждой и бронетюфяком.