Ходя по палубам, я забежал на минуту в свою каюту за папиросами, которых, увы, не нашел, так как от моей каюты и соседней с нею остались одни ошметки и громадная дыра в борту. Чувствуя все-таки желание курить, я забежал в каюту командира, где бесцеремонно и набил свой портсигар. Его каюта была цела, но адмиральский салон был исковеркан: стол разбит, в левом борту дыра такая, что тройка влезет; 47-мм орудие этого борта лежало у стенки правого, вместе с двумя бесформенными трупами комендоров, из которых один представлял из себя почти скелет, а другой был разрезан пополам.
Временами сверху приходили различные и противоречивые известия, так как бой сместился к северу, наш отряд в нем участия не принимал и уже ничего было не видно толком. Похоже около того времени прибилась к нам подбитая в корму и изрядно осевшая в воду "Победа", которая не могла угнаться за двумя другими "пересветами", которые быстро от нас отрывались…
Внизу было неважно: носовой отсек на батарейной палубе был залит до главной носовой переборки, которая пучилась и пропускала в швах; носовые погреба на метр залились водой, но оттуда ее успевали откачивать. Переборку укрепляли чем могли, ставя подпоры. Вода текла уже по жилой палубе, просачиваясь через переборку. Трюмный, гидравлический и минный механики и старший офицер старались укреплять главную переборку: тащили еще бревна, плотники здесь же делали клинья, шла спешная и лихорадочная работа.
Пожар батареи через час полтора после начала прекратился совершенно. Вероятно сам по себе, так как больше было нечему уже гореть. На палубе валялись выгоревшие патроны и пустые гильзы, стенки и борта были черны; на них и с подволока свисали в виде каких-то обрывков проволок обгоревшие провода. Шестидюймовые пушки совершенно черные угрюмо молчали, и около них хлопотали обгоревший плутонговый командир лейтенант Буш и Блинов с несколькими комендорами. Они старались силой расходить ручные подъемные и поворотные механизмы, что пока им не удавалось, так как медные погоны от жары покоробились и местами оплавились. От сильного напряжения в течение нескольких часов я приобвык и стал мало чувствителен к окружающей обстановке, так что несколько обгоревших до костей трупов в батарее не производили почти никакого впечатления, и я спокойно спотыкался и наступал на них. Затем я опять вернулся вниз к турбинам и динамо-машинам.
В офицерских отделениях лежали раненые, человек около 40, стонали, и около них хлопотали добровольцы из команды, под руководством подшкипера, который самостоятельно принял как бы роль выбывших из строя докторов. Оба доктора лежали рядом и хотя и пришли в сознание, но были пока так слабы, что не могли двигаться. В почти таком же положении находился лейтенант Овандер, около которого хлопотал какой-то сердобольный радиотелеграфист. Поговорив несколько слов с докторами и Овандером и с некоторыми ранеными из команды, чтобы их ободрить чем-нибудь, я сообщил, что бой пока кончился, все в порядке и мы идем в Порт-Артур хорошим ходом — небольшая ложь, но мне хотелось сделать что-нибудь приятное им, так как жалко было смотреть на сморщенные, покрытые желтой пылью пикриновой кислоты лица.
Из-за хода и неплотного пластыря возникло опасение за прочность переборки и я спустился вниз посмотреть что происходит. Затем ушел к турбинам и не выходил из жилой палубы почти до времени прекращения возникшей вдруг стрельбы. Потом я зашел в кормовое подбашенное отделение 12" орудий, где застал прислугу подачи в столь же спокойном настроении, как и их командира башни — лейтенанта Залесского. Они деловито производили подачу, причем старый запасной квартирмейстер хриплым монотонным голосом обещал кому-то "побить рожу", если он будет еще трусить. Мне так было приятно присесть на несколько минут около этих спокойных людей и переброситься с ними несколькими словами.
Вскоре стало очевидным, что удалось наконец нашим трюмным не только взять затопления под контроль, но и начать понемногу откачиваться. Нос наш даже несколько приподнялся: старший офицер сказал, что пластырь кажется, прилег удачно, после того, как удалось срубить мешавший сетевой выстрел.
Потом была сыграна минная атака, и я выбежал наверх. Но оказалось зря, японские крейсеры и миноносцы обгоняли нас справа и далеко впереди, причем совсем не выказывали намеренья нападать. В виду у нас пока еще был и транспортный караван, а с ним три наших крейсера. Они, по-видимому, только что бились с японцами, "Мономах" еще здорово горел. Но при виде наших броненосцев враг немедленно ретировался. Что положительную роль сыграло в душевном настрое команды.