Эти глаза. Как будто видят ложь. Кажется, начинаю верить, и вправду знахарка.
— Напоролась? Дай-ка глянуть.
Я послушно подставила щеку, под сухие, старческие пальцы. Она осторожно ощупала шрам, зачем-то подула на него.
— Разберемся. Да вы кушайте, гляньте, сколько еще осталось.
Я уже представила, как на последнем издыхании впихиваю в себя очередной пирожок и умираю героической смертью, и мстительно подвинула тарелку с остатками выпечки к Антонову. Он пристально следил за моим маневром, вскинув левую бровь (здорово, я тоже так хочу!), что-то прикинул и встал.
— Ну что ж, дамы! Вы тут развлекайтесь, а я пойду, пройдусь. Надо ведь и о деле кому-то думать.
Вот гад! Смыться решил! Ну, уж нет! Я этого так не оставлю! И только я хотела возразить, как баба Дуня засуетилась:
— Конечно, иди, Антошенька! А мы пока тут. Не волнуйся, чем заняться найдем. Иди с Богом.
Не ясно отчего, но старушка наотрез отказывалась звать Антонова по имени и упорно звала Антошей. Его это страшно бесило, а мне оставалось последним утешением, в неравной борьбе. Я злорадно лыбилась вслед уходящему напарнику, ровно до тех пор, пока за ним не закрылась дверь. Потом мне стало ни до чего. Помощь, в уборке со стола, и мытья посуды, плавно перетекла в капитальную чистку избушки. Вымыть пол, удалить изо всех углов паутину и горы пыли. А затем, меня приобщили к сортировке засушенных с лета трав. В ботанике я не сильна, но, с горем пополам, все же отличала веточку зверобоя от кисточки горлянки. С интересом вдыхала душистый запах разнотравья и играла с котом, лениво ловящим сухой букетик.
— Шрам-то твой не ноет?
— Нет.
— Не зудит?
— Нет.
— А прикосновение к нему чувствуешь?
— Я чувствую, но, как будто, прикасаюсь к чему-то замлевшему, или как… знаете, когда наркоз вкалывают… приглушенные ощущения.
Она кивала головой, и снова начинала выпытывать. Я не противилась. Никакого дискомфорта от обсуждаемой темы, я давно не испытываю. А если человеку интересно, почему бы не удовлетворить его любопытство.
В этот момент вошел Антонов, впустив с улицы облачко морозного воздуха.
— Ну, что? Собирайся, пошли. А то, скоро стемнеет, ничего не увидим.
Покидать жарко натопленную избу совсем не хотелось, но придумать отговорку не получалось. В конце концов, чем быстрее выполним работу, тем быстрее окажемся дома.
— Куда это ты собрался, уводить девочку, на ночь глядя? Не пущу! Вот выспитесь, и завтра с утречка и делом займетесь.
— Евдокия Павловна, при всем уважении, мы здесь с делами нетерпящими отлагательств. И поработать нужно уже сегодня, чтобы завтра с утречка, было куда идти.
Антонов был непреклонен. Пришлось с тяжким вздохом вставать, собираться, тайком ныкать пару пирожков на дорогу, и вперед.
Прогулка по лесу осенней порой, наверняка, сплошное удовольствие. Но, необходимость соваться туда в принудительном порядке, да еще не красотами любоваться, а искать неизвестно что, это каторга. Все пропитано ожиданием скорой зимы, подготовкой к бесконечному, скованному льдом и снегом, сну. Лес пугал, давил своей мрачностью и тишиной. Слышалось лишь моё надсадное дыхание, и шорох опавшей листвы под ногами.
— Ты взяла бумаги? — Почему-то шепотом, спросил Антонов. Наверное, и ему было неуютно.
— Думаешь, они понадобятся сегодня? — Так же тихо, переспросила я.
— Понятия не имею, но на всякий случай, захватить не помешало бы.
— Ты же сказал никакой самодеятельности.
— А делать и не надо. Надо думать. Подумать и взять.
— Ну, знаешь ли! Это уже через чур! То делай, то, не делай! Определись пожалуйста!
— Все, все! Остынь. Я просто проверял. Сегодня, они нам не пригодятся, а вот завтра… Стой!
Я застыла, с занесенной для шага ногой, и руками врастопырку, боясь пошевелиться. А вдруг он мину нашел, и я как раз на ней стою. Чуть пошевелишься и БАХ! Привезут меня домой в спичечном коробке.
— Пригнись. — я не пошевелилась. — Да отомри ты! Вон видишь? За теми деревьями?
Я пригляделась. Какое-то нагромождение веток, и еловых лап.
— Это берлога?! Медвежья? — сразу вспомнилось, что Кондрашов В.Ю. как раз медведя-то тут и выслеживает. Стало жутковато. Непроизвольно придвинулась ближе к напарнику, тот посмотрел, как на умственно отсталую и отодвинулся.
— Какая берлога? Акстись. Это шалаш, построенный «народным умельцем» Кондрашовым. Любовь к охоте, еще не делает его охотником. Если он к утру там не околеет, я буду сильно удивлен. Хотя, нам с тобой это только на руку. Дойдет до нужной кондиции.