— Ты, на, очень не вовремя это придумала! Я жрать хочу, а не с тобой ковыряться.
Беспринципный, невозможный эгоист.
— Продукты на балконе. — Каркающий бас, то что нужно.
Плохо-то как! Лет сто не болела, и вот тебе на. Как же не к месту.
Наконец напарник отвалил в сторону кухни, а я, поплотнее завернувшись в то чем он меня укрыл, постаралась вернуться ко сну.
Хлопнула дверь, и шаркающими шагами приближалась старуха с косой. Раскрыв глаза пошире, поняла, что ошиблась — с клюкой. За ней ангелом-истребителем маячил мрачный напарник. Потрогав мне лоб, народный лекарь вынес вердикт.
— Растереть ее надо. Горит вся. Лучше водочкой. Есть? — Откуда тут бабка взялась? — Текила? Это чего такое? Нет, водкой надо. Сейчас принесу.
От такой перспективы стало припекать вдвое. Пересилив слабость села к стеночке и поджала ноги.
— Не дамся.
— А то я в восторге. — Признался Антонов.
— Кто это вообще? — Нос не просто не дышит — его зацементировали.
— Соседка. Пришлось выползти из подполья. Просто не имею понятия что с тобой делать. — Растерянно поворошив волосы, он присел рядом. — Таблеток нет. Градусника нет.
— А скорую?
— Ты что при смерти? К тому же полис с собой не захватила. Я все проверил.
— Так и что, без бумажки ты какашка и лечить тебя не будут?
— Да кто их знает. — Пожав плечами пошел помогать старушке разгружаться.
— Так, это ватное одеяло, не дело в тулупы кутаться. — А, он меня своей курткой накрыл? Выздоровеем оценим. — Это грелка, на всякий случай, подложишь под поясничку. Держи бутылку. Значит, разотрешь так, чтоб кожа пылала. Особенно руки и ноги. С грудной клеткой поосторожней.
Не поняла…
— Не въехал. — Проявил Антонов солидарность. — А Вы?
— Силы уж не те. В мои-то годы, руки уже не действуют. Сам давай, чего вам стесняться?
И резвой козочкой покинула обитель моего предстоящего грехопадения.
Нормально. Одеяло два на два она дотащила, и, видать, на этом силы кончились.
Напарник так и стоял с бутылем в вытянутой руке, таращась в сторону дверей. Мои же глаза бегали по комнате в поисках возможной альтернативы. И никак ее не находили, все глубже ввергая меня в бездну отчаяния.
— Так, ну… э… ладно… чего я, в принципе там не видел-то?.. — отмер он наконец.
— Вообще-то ничего — просипела я.
— Это я обобщил. Не волнуйся, с предметом, так сказать, ознакомлен. — И поводил в воздухе руками, видимо изображая «предмет».
— Не с моим. С моим знакомиться не надо. — Паниковать мешала простудная вялость.
— Да брось ты. Трусы и лифчик — все в рамках приличий. Какие проблемы то?
Есть одна проблема…
— Я лифчик не ношу… — Признание вышло сдавленным и жалким, как лягушка, не сумевшая проскочить оживленную трассу.
— Да? — Опять завис напарник, оглаживая бутылочку. — А чего так?
— Не люблю, когда что-то сковывает движения. — Ну, да, экспромт далек от гениальности, но не рассказывать же ему, что бюстгальтер моего размера, нужно искать в детском мире.
— Ага. — Глубоко. Дескать, к сведению приняли, сейчас обмозгуем. — Ну, давай ограничимся спиной.
— Может вообще не надо, а?
— Ерофеева, не кобыздись. Ну, что в этом такого? Разотру быстренько и все. — Хочешь, даже глаза закрою…
— Хочу.
— … но тогда могу ошибиться и растереть что-нибудь лишнее.
— Не хочу.
— Ну и молоток. Раздевайся.
— Одеяло дай.
Полностью нырнув под бабкин инвентарь, начала с трудом разоблачаться. Тело ломило, прикасаться к коже было больно. Поэтому, стянув колготки и свитер, оставила юбку и майку.
— Все. Только осторожнее.
— Не волнуйся. — Успокоили меня, взгромождаясь с ногами на диван и отвинчивая пробку. — Ты даже ничего не почувствуешь.
О, Боже! О, Господи! Я всегда-всегда буду тепло одеваться, поддевать шерстяные рейтузы под штаны и платок под шапку. Только бы не проходить эту шкуродерню повторно.
— Ты скоро там? — Простонала я.
— Почти закончил. — Запыхавшись ответил он.
Два финальных штриха — грелка на попу, и вязаные носочки на ноги.
— Все, — утер пот со лба, — отдыхай. Пойду, покурю.
Лучше не стало. Меня, буквально выворачивало наизнанку. Вспомнилось, что водкой не растирают, а обтирают. Хотя я могу и ошибаться. Но если ошиблась соседка, то, присовокупив антоновскую обстоятельность и склонность все максимизировать, как бы эта ошибка не стала роковой.
Думать становилось все трудней, мысли, словно студень, лениво перекатывались и ясностью не отличались. В конце концов, уснуть все же удалось.