Давайте попробуем представить себе, как происходило посещение царем Измайлова.
На крыльце Измайловских хором толпился служилый люд — дьяки, подьячие, стрельцы. Бояре восседали на лавках в тесных передних сенях. У одних лица сухие, иконописные, у других медно-красные, сонные. Бороды клином, лопатой, веником. К прежнему государю все являлись в одинаковом платье. Как сам он одет, то и надевали. А нынче только высокие шапки из бобра или соболя одни, а платье разное. Управляющий Дворцовым приказом Василий Васильевич Бутурлин одет по-весеннему: лилового сукна кафтан до колен и с длинными рукавами, забранными на руки и стянутыми в кистях. Стоячий парчовый воротник вышит золотом и обрамлен жемчугом. Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащекин, что ведает Посольским приказом, поверх нижнего кафтана надел подбитую ватой ферязь из пестрого атласа, длинную, до пят и тоже унизанную жемчугом, даром что иноземные обычаи почитает. А окольничий Петр Петрович Головин приехал по-зимнему, в дорогой, толстой, как перина, шубе. Шуба не простая, с царского плеча — соболя, золотые пуговицы, полы тяжелые, рукава длинные, и тоже в жемчуге. Жалована она главе Челобитного приказа еще Михаилом Федоровичем. Не мешает о том напомнить лишний раз и боярам и самому царю. Только князь Василий Васильевич Голицын одет по-новому: в польском кунтуше и мягких сапожках на высоких каблуках — князь роста невысокого. Кудрявая борода, вздернутые усы, синие глаза огнем горят. Писаный красавец.
Дворец еще достраивался. На первый каменный этаж положен второй — терема. Третий, летний, рубили. Пахло сосновой смолой. С приездом государя стук плотницких топоров прекратился, и тишину весеннего дня нарушал лишь скрип увязающих в грязи подвод да понукание лошадей — возили белый камень для строительства храма Иосафа Царевича. Не слышно было даже криков распоряжающихся работами подьячих и их постоянных перебранок с возницами. Те старались поскорее сгрузить камень и убраться восвояси подальше от наехавших бояр и дьяков.
Великий государь пожаловал в Измайлово ненадолго, обедать будет в Преображенском, но озабоченные и угрюмые бояре собрались в хоромах с раннего утра и прели, сидя неподвижно, обдумывая каждый свое дело. Разговаривали мало и вполголоса. В ярком луче солнца, пронизывающем сени сквозь слюдяное оконце, колыхался туманный воздух.
У самой двери, что ведет в Крестовую палату, сидел строптивый и неуживчивый Ордын-Нащекин. На бояр он смотрел свысока, не скрывая презрения к своим врагам, приверженцам старины, что считали псковского дворянина Нащекина выскочкой, временщиком, вознесенным, по милости царя. Хвалит все иноземное, ругает русское. За что и поплатился: сын его — Воина бежал в Польшу. Но царь и это простил. Во все лезет Ордын — и в военное дело, и в дела чужих приказов. Учен много, не только польские книжки читает, но и немецкие.
Трое вышли на верхнее крыльцо, покрытое уже шатровым верхом, послушать прибывшего из Флоренции боярина Богдана Кишкина. Узкий однорядок, сшитый по особому покрою, и широкий кожаный пояс отличали его от двух других бояр и говорили о том, что Кишкин принадлежит к числу бывалых людей.
— Главный город басурманский Флоренск, — с важностью говорил боярин. — Град безмерно строен, палаты превеликие. Во дворце герцога нижних палат с пятьдесят, а в них стекла хрустальные, в виду весь человек аршина на полтора. В иных палатах проведена вода прехитрым делом, отвернуть шуруп, и идет вода из камений и решеток железных. Особливо дались мы диву в палатах Великой герцогини.
— Как так?! — всплеснул рукавами своей ферязи, спущенными чуть не до пола, один из слушавших его. — Да неужто, вам и в палаты герцогини дозволили войти?
— Экая ты головушка, — отвечал Кишкин, — да по приказу Великой герцогини мы к ней и приходили. Видели ее и ста два девиц и сенных боярынь, одетых по ихнему обычаю в личинах всяких цветов, а груди голы и на головах ничего нет.
— Уж подлинно басурмане, — плюнул на пол другой боярин, с большим животом и окладистой бородой. — Как их господь бог терпит?!
— Еще и не то… — собрал бороду в кулак Кишкин. — Чародейство видели, подлинное дьявольское наваждение. Шкатулка прехитрым делом устроенная, как отомкнешь, — почнут в ней люди ходить, как бы живые.
Вышел от государя немец Иоганн Пфейфер. Бояре насторожились, подняли бороды. Перестали шептаться в углу сеней Стрешнев с Долгоруким. Дверь в Крестовую палату отворилась, и в сени вышел комнатный стольник.