На другой же день он разобрал и погрузил Кука на джип.
Дорога предстояла неблизкая, но жене он сказал, что отвозит диван в реставрацию.
Он гнал машину к Нижнему, и с каждым километром на душе у него становилось спокойнее, он был уверен, что поступает правильно.
Он нашел то село и приманчивый дом с рябиной и голубыми наличниками, который, впрочем, не показался ему сейчас приманчивым. Окна и двери дома были заколочены, и следов супругов, похожих друг на друга как близнецы, он не обнаружил. И соседи ничего не знали. Пожимали плечами, закрывались воротниками и отводили глаза.
Зато был цел и распахнут ветрам сарай на краю оврага.
Туда, на прежнее место, и перетащил Андрей Кука.
Когда уходил, услышал тугой высокий звук и обернулся.
Пружина дивана, пробив синий в полоску шелк, вырвалась на волю и застыла как ребро скелета. Вслед за ней то же самое проделала вторая пружина. И третья. Андрей прикрыл скрипучую дверь и поспешил к машине.
Любимый пудель быстро поправился. Псориаз же еще долго мучил Андрея и заставлял себя чесать в самые деликатные моменты.
Бронзовая балерина
Вы, конечно, знаете Чернова, все его знают.
Так вот, Чернов – мой приятель. У него богатенький магазин на Арбате, куда я в тот день и заглянул. Просто так, без всяких мыслей. Ни сном, ни духом не ведая, что с этого момента в моей и в черновской жизни произойдут события столь увесистые и, прямо признаемся, преступные.
Место под солнцем он выбрал ничего себе, вполне блатное, чувствуется, дал, кому надо, денег. Потому что Чернов далеко не дурак. Он знает, что в антикварном деле главное для снимания пенок с клиента не в том, чем магазин торгует – все торгуют одним и тем же, а в том, какое у тебя место.
Его магазин устроился удобно, на углу переулка, который день и ночь обтекается людьми, как рекой. Витрина, набитая хрусталем и фарфором, бронзой и приманчивой живописью с оголенными девушками, метра на полтора выступает над фасадом и словно трал захватывает эту реку так, что ее ручейки заворачивают в магазинную дверь. Пройти и не заглянуть – трудно и требует нервных затрат.
Я и заглянул, черт меня дернул. Заглянул просто так, не собираясь ничего покупать или наоборот. Можно сказать, заглянул как зевака, как любитель поглазеть на красивое, но кусачее по ценам. Знал бы заранее, что дальше произойдет, обошел бы Чернова за километр.
Не прав тот хозяин, что не любит в магазине зевак. Зевака тоже человек и имеет право, потому что сегодня он зевака, а завтра клиент, а главное, зеваки создают в магазине впечатление заинтересованного многолюдья и столь желанного ажиотажа. Это когда предметы отрывают с руками, чего в нашем деле практически не бывает, а хотелось бы, чтоб было и часто. Впрочем, моему Чернову хватало и зевак, и клиентов, уж больно классно поставил он свою лавку.
Он и сам был всегда необыкновенно хорош собой.
Никогда я не видел его в свитере и джинсах или, скажем, в куртке и топорных башмаках. Чернов – это раскрученная марка элегантности, это всегда изящный, чистой шерсти костюм, шелковый галстук, тонкая сорочка и благоухающий парфюм. Это стройная худощавость, чуть припудренные сединой волосы и раскосые зеленые глаза, от которых балдели дамы разных возрастных и социальных групп.
Чернов, как дорогой предмет, украшал собою магазин. Он был талантлив и обаятелен, богат и щедр, доброжелателен и умен, он любил дорогие напитки и юмор и заливисто смеялся над добрым анекдотом про женщину, застигнутую мужем с другим, он был хорош во всех отношениях, кроме одного, в котором он был абсолютным негодяем.
Он был невероятно, чудовищно, по-звериному ревнив. Знал об этом своем грехе, но ничего не мог с собой поделать. Он ревновал не к женщинам, нет, и не к, боже упаси, мужчинам. Негодяй Чернов ревновал к чужому успеху, до колик, до рези в глазах он завидовал тому, кто понимал в вещах лучше него, быстрее соображал и больше зарабатывал на тех предметах, что Чернов, при всем своем уме и интеллигентности, оставлял без внимания.
Одним из объектов такой ревнивой зависти был, к сожалению, я.
Болячка возникла и развилась давно, приняв хроническую форму.