Несколько раз мне везло, у него из-под руки, в его собственном магазине я выхватывал вещи, что после атрибуции и реставрации оказывались шедеврами и стоили денег.
Теперь, когда я появлялся в магазине, милейший Чернов оставлял дела и, как Бонд, брал меня на прицел. За рукопожатиями и шутками про какой-нибудь обыденный геморрой пряталось его обостренное внимание разведчика к каждому моему движению и даже взгляду. Взгляд перехватывался, движение опережалось, и, когда я клал глаз, скажем, на картину и мягко спрашивал: почем, цена для меня, на всякий случай, по-товарищески утраивалась, а то и удесятерялась.
Так случилось и на этот раз.
Ах, людям давно известно, что причина многих бед заключена в них самих. Каждому человеку на вечное хранение сданы два сейфа – один с хорошими чертами и поступками, другой с поступками совершенно противоположного свойства, и человек от человека отличается только соотношением размеров этих сейфов, все остальное одинаково. В состоянии спокойном, за чашкой чая или беседой у камина под перезвон ледышек в увесистом стакане с виски люди милы, рассудительны, местами даже интеллигентны и, как правило, качая головами, осуждают того, кто поступает гадко и назло. Но стоит милому собеседнику или собеседнице оказаться в пиковой ситуации, как очень у многих открывается крышка второго сейфа, а вместе с ней открываются рты, и все летит к черту и даже дальше.
Озарение со мной случилось тогда невероятное. Давно уже ничто не удивляло, и вот, пожалуйста, произошло и оставило след. Едва нога моя переступила магазинный порог, как я углядел свою, единственную вещь и тотчас захотел ее во что бы то ни стало.
Довольно большая, французская, бронзовая скульптура, на постаменте подписанная «Пуатье».
Балерина на пуантах. Модерн.
Мягкая, благородная патина, легкий газ платья, скрывающего грудь и лоно, утонченность струящихся линий, ощущение свободы и полета.
Но главное было вовсе не в изяществе, чистоте пропорций или качестве литья.
Я тотчас заметил в ней другое, чрезвычайно редкое и дорогое свойство.
Скульптура дышала, она была живой.
Не знаю, кто такой Пуатье, подумал я, но то, что он гений, совершенно очевидно.
Я смотрел на девушку, и мне казалось, что свои невесомые руки она протягивает именно ко мне, что еще немного, и с ее губ слетит ко мне вопрос, на который я должен буду ответить судьбой.
Я влюбился в девушку с первого взгляда, я понял, что без нее не уйду.
К счастью, Чернов был плотно занят настырным восточным клиентом, задававшим ему много лишних вопросов, и у меня образовалось несколько свободных минут, чтобы обратиться к Арине, старшему продавцу.
– Почем? – спросил я, стараясь оставаться равнодушным.
– Нравится? – переспросила Арина, которую невозможно было провести, потому что она любого клиента видела насквозь, а меня, можно сказать, даже глубже.
Я знал ее давно, еще с тех пор, когда она работала не у Чернова, а в другом, приличном, но давно сгинувшем месте. Взаимные симпатии наши давно переросли в дружбу и, было время, даже колебались на грани между дружбой и романом. Однако перевеса в сторону романа не произошло, и слава богу.
Романы имеют свойство оставлять на донышке расставания горечь, а дружба – это компот, которого хочется всегда.
Чернов о богатстве наших отношений, конечно, не знал. Возможно, кое о чем догадывался, но, как говорят профессионалы сыска, догадки к делу не пришьешь. Так или иначе, Арина в стане Чернова была моим агентом влияния, мы понимали друг друга без слов и на расстоянии.
– Так почем? – спросил я ее глазами.
– Две с половиной, – шепнула она и едва заметно, предупредительно кивнула в сторону Чернова.
Я понял, что предмет следует оплатить и забрать немедленно, пока Чернов занят, иначе, заметив меня, он прибегнет к обычному своему фокусу и назначит мне совсем другую, запретительную цену, а узрев на моем лице огорчение от такого негодяйства, испытает ощущение, родственное сладострастию.
Я тотчас извлек из своих хранилищ трудовые зеленые бумажки и, стараясь держаться к Чернову серой маскировочной спинкой своей куртки, протянул их Арине.
Умница Арина уже упаковывала мою любимую девушку, когда восточный клиент, черт бы его побрал, внезапно вырвался из-под Чернова и, так ничего и не купив, дал ходу. Чернов в черном расстройстве обернулся, но увидел меня и, забыв о несостоятельном Востоке, улыбнулся. Улыбнулся обаятельно и тепло, как умел улыбаться только он.
Последовали приветствия и традиционные милые шутки по геморройно-простатитной тематике, в смысле, у кого это самое уже есть, а у кого еще только обязательно будет. Я громко смеялся, я пытался, как мог, отвлечь его простатитом от упаковочных работ, но, когда дело касается бизнеса, Чернова не волнует даже простатит.