– Это что? – спросил он у Арины, еще продолжая улыбаться, но уже учуяв шанс исковеркать мне жизнь.
– Вот, – скромно сказала Арина, – человек купил.
– За сколько? – уже ликуя, спросил Чернов.
– За две с половиной, как в ценнике, – наивно ответила Арина, заранее отметая от себя обвинения в пособничестве врагу, то есть мне.
И тут Чернов с присущим ему артистизмом исполнил демонстрационный, словно заранее записанный на цифру, скандал.
Магазин на несколько мгновений превратился в театральные подмостки, посетители – в зрителей.
Он вскричал, что хозяин здесь он и ценами распоряжается тоже он. Что Арина выжила из ума и совсем ослепла, потому что в ценнике, перед цифрой два, обязана была увидеть единицу, и что, таким образом, любимая моя балерина стоит двенадцать с половиной тысяч и никак не меньше.
Исполнение скандала сопровождалось топаньем ног, ораторским выбрасыванием рук, покраснением щек и, конечно, общим раздуванием личности.
Роль прозвучала так профессионально и, главное, так ново для меня, что мне, как обычно, не оставалось ничего другого, кроме как приветствовать талантливого Чернова аплодисментами. Искры благородной ненависти просыпались на меня из глаз артиста, он шагнул к хозяйской конуре, устроенной на задах торгового зала, и хлопнул дверью.
– Сумасшедший, – негромко подвела итог Арина. – И ведь только с вами он так. Наверное, любит.
– Я его тоже люблю, – сказал я. – Сильно.
Арина распаковала мою живую бронзовую любовь и выставила ее на прежнее место.
Девушка смотрела на меня со слезами отчаяния в глазах. Она, как и я, страдала. Мы не могли, не имели права расставаться.
Мы не расстанемся, дорогая, поклялся я. Потерпи, любимая. Мы обязательно будем вместе. А негодяю Чернову я отомщу.
С этой категоричной, согревшей мне душу мыслью я, кивнув Арине, покинул противный магазин.
Летели дни, но мечты о прекрасной балерине не оставляли меня. Дома я приготовил ей уютное место напротив телевизора, и в проекциях на будущее осязаемо представлял себе нашу долгую счастливую жизнь. Но как отомстить Чернову и как завладеть любимой за справедливую цену? Я выкручивал мозги во всех направлениях, но ничего не мог сообразить.
Месть жила и ворочалась во мне словно гадкое, склизкое животное. Месть искала шанса. О, как смекалист я был тогда, как хитер и как изворотлив! Мой второй сейф оказался поистине бездонным, масса собственных низких качеств, открывшихся во мне, меня восхищала.
Однажды ночью, вернее, коротким летним рассветом, когда тень оконного перекрестия уже отпечаталась солнцем на потолке, меня осенило. Мысль была такой простой и такой гениальной, что на какое-то, впрочем, недолгое время я почувствовал себя титаном и не усмотрел в этом ничего для себя невозможного.
Скромно, с потупленным взором я явился в черновский магазин. Бумажка к бумажке я выложил за возлюбленную двенадцать с половиной тысяч и попросил упаковать.
Арина была потрясена.
Чернов изо всех сил старался смотреть на меня с сочувствием и даже жалостью по случаю моего разорения. Но я заметил, как плескалась затаенная радость в его зеленых глазах, как на губах и щеках проступала довольная улыбка.
Бедный, бедный Чернов, ядовито думал я, как дорого ты заплатишь мне за эту улыбку!
Не поднимая глаз, я пожал ему руку и сказал «спасибо», я даже подмигнул Арине, чего она совсем уж не поняла, и, обняв дорогой предмет, удалился.
Месть повернулась во мне и, умиротворенная, улеглась на бок. Первая часть дьявольского плана была осуществлена.
Дома я поставил балерину на предназначенное место и объяснился ей в любви. Мне кажется, она ответила мне тем же. Мы оба были абсолютно счастливы и, помнится, вместе смотрели телевизор.
На другой же день, засунув любимую в большую спортивную сумку «Адидас», я отправился в музей, к Мише-штуке.
Немногословный, можно сказать, угрюмый Миша, внешностью образцовый бандит, был потрясающим литейщиком бронзы и многие годы трудился в музее. Нужда в нем возникала у меня редко, но уж если возникала, и если Мастер брался, он всегда выдавал качество. Штукой же его прозвали за то, что он всегда брал за работу тысячу, даже если работа стоила семьсот или, наоборот, тысячу триста долларов. Проблема заключалась не в оплате, а в том, что, обращаясь к Мише, вы никогда заранее не знали, возьмет он вещь или откажет. Миша, как американское посольство, мог отказать без объяснения причин.