Замирая, я выставил перед ним девушку.
Миша хмыкнул, покурил «Приму», бесстыдно разглядывая ее наготу, и, наконец, кивнул, что было уже небезнадежно.
Я говорил много, возбужденно и часто лишнее – Миша не мигая смотрел на меня стоячими своими глазами и ждал, когда я иссякну. Суть моего выступления он словил верно. Я заказывал Мастеру отлить копию возлюбленной, которую бы никто, слышите, никто! не смог бы отличить от оригинала. Причем отлить срочно, быстрота, как когда-то кадры, решала сейчас всё!
Миша мрачно повертел в руках окурок и произнес одно-единственное, сделавшее меня счастливым, слово: «Штука».
Мы ударили по рукам, и моя балерина, взглянув на меня с осуждением, отправилась на клонирование.
Животное мести самодовольно почесало себя под мышкой. Вторая часть плана завершилась не менее успешно, чем первая.
В нетерпеливом ожидании прошла неделя.
В счастливый день Миша выставил передо мной две скульптуры и, закурив «Приму», отошел в сторону.
Я знал, что Миша большой мастер, знал, что способен он на многое и большое, но чтобы так!.. Я был потрясен. Чтобы сбить наваждение я, как бык, мотнул головой, но даже это не помогло.
Бронза, патина, прочеканка, росчерк гения на постаменте – «Пуатье», все было совершенно одинаковым. Но это бы еще полбеды. Они обе были живые, обе! Обе протягивали ко мне невесомые руки, обе задавали вопрос, на который я должен был ответить судьбой.
Ха-ха, почему-то вдруг пришло мне в голову, вот и верь после этого женщинам, что каждая из них единственна и неповторима. Повторение всегда возможно, господа! Руки, ноги, глаза, губы – всё прекраснейшим образом идет под копирку, даже шарм и чары. Уж если Миша смог так, о возможностях Создателя и говорить не приходится.
Единственное, крохотное, можно сказать, микроскопическое различие, на которое указал мне Миша, заключалось в винтах, прикрепляющих внизу фигуру балерины к постаменту. Они, если внимательно, а лучше через лупу, на них посмотреть, были новыми. Впрочем, для этого надо было скульптуру перевернуть, взять лупу и вглядеться. Но кому это в голову придет и зачем, если внешние достоинства скульптуры выше всяких похвал и не вызывают никаких сомнений? Чернов с его обаятельной улыбкой замечательнейшим образом продаст эту девушку с новыми винтами, и все будут счастливы.
Я ликовал и успокаивал себя одновременно. Спокойно, спокойно, говорил я себе, Чернов далеко не дурак, и все еще может сорваться. Не сорвется, тотчас спорил я сам с собой. Все подготовлено прекрасно, осталось нанести последний удар.
Я знал, что иду на преступление и подлог, но меня вела святая жажда справедливости. Справедливая месть – не месть, господа, а высокое возмездие, что совсем не одно и то же.
Уложив копию балерины – магазинную упаковку я, естественно, сохранил – в ту же самую сумку «Адидас», я не следующий день явился к Чернову.
Великий актер, должно быть, умер во мне. Едва меня увидела Арина, а вслед за ней Чернов, как они тотчас предложили мне стул и послали кого-то в ближайшую аптеку за нитроглицерином.
На мне не было лица, его замещало одно большое и неподдельное горе.
Со слезами наготове я пожаловался Чернову и Арине, что, купив балерину по убийственной цене, попал в денежный цейтнот, а то и вообще в смертельный штопор, как из него выходить, не соображу и лечу в пропасть. И поэтому, добавил я, только поэтому я решил… – тут я сделал паузу, как бы для того, чтобы перевести дыхание, а на самом деле для того, чтобы дать Чернову возможность самому закончить столь приятную для него новость.
– Короче, ты хочешь девушку вернуть, – талантливо догадался он, и сам себя загнал в мышеловку.
Я судорожно кивнул, я добавил, что мне это очень неприятно, но жизнь не спрашивает, жизнь берет за горло. Умница Арина сказала, что понимает меня и сочувствует.
Надо отдать ему должное, Чернов держался мужественно, без истерик и криков, что обычно случается в ситуациях, когда люди – их, кстати, можно понять, не хотят возвращать деньги.
Размотав упаковку, я выставил копию девушки на прежнее ее магазинное место. Одного взгляда Чернову было довольно, чтобы убедиться, что все в порядке. Он дал добро.
– Нет проблем, – сухо сказал он. – У меня уже есть на нее покупатели.
Зеленые бумажки ложились одна на другую, готовясь вернуться в мой карман, и в этой ситуации главное было не выдать своего триумфа. Актерское дарование помогло мне и на этот раз. У меня хватило сил сыграть сочувствие Чернову, я пожал ему руку и сказал сердечное «прости». Я пожелал балерине быть как можно скорее проданной, подмигнул Арине, чего она совсем уж не поняла, и без спешки покинул магазин.