Для меня и моей возлюбленной, что ждала меня дома напротив телевизора, наступили дни счастья.
Я ласкал ее взглядом, я нежил ее, касаясь кончиками пальцев оголенной спины, которая, ей-богу, была теплой, я шептал ей на ухо бессмысленную и горячую чепуху, я читал ей великие стихи о любви.
В свете вечерних настольных ламп она была особенно хороша. Мягко рисовались плечи, мерцало лицо, и размыкались готовые мне ответить губы. Пуанты заострялись, тетивой натягивался подъем и вся ножка, и девичья фигурка, казалось, вот-вот спрыгнет с постамента в мои нетерпеливые объятия.
Я засыпал в восхищении. Нет, господа, думал я, что ни говорите, а копия скульптуры, что нынче стынет в магазине, отличается от моего оригинала не только новыми винтами. Но тем, чего не может увидеть глаз, зато могут почувствовать сердце и душа. Тем, чем большое ремесло отличается от великого искусства. Миша-штука, конечно, большой мастер, думал я, но гений Пуатье все равно выше.
Я был счастлив. В кармане хрустели зеленые деньги, на постаменте радовалась жизни моя любовь. Месть удалась, животное во мне затихло, и пусть тридцать раз простит меня дорогой Чернов, он виноват сам.
А потом… О, как бы мне хотелось обойтись без этого «потом» и закончить рассказ на счастливом и гордом клекоте. Но я знаю, закон суров. Не выговоришься, не доверишь бумаге правду, правда сама тебя съест.
Мое черное «потом» пришло, как оно обычно приходит, внезапно и незаслуженно и отравило жизнь навсегда.
Однажды домработница, с ее проклятой дотошностью, вытирала в квартире пыль. Она сняла балерину с тумбочки карельской березы и поставила на пол. Водружал ее на законное место случившийся, как нарочно, под рукой я. Я осторожно поднял свое бронзовое сокровище и…
Не могу даже выговорить сразу.
Попробую еще раз.
Я осторожно поднял казавшуюся мне пушинкой девушку и… ненароком взглянул на нее снизу.
Я сперва похолодел, а потом мне стало жарко.
Я схватил лупу и, уже через лупу, еще раз рассмотрел балеринину изнанку.
Я с ужасом увидел, что та, которой я отдал сердце, крепится к постаменту новыми винтами. Новыми!
Как же так? Что это значит?
Спокойно, спокойно, только спокойно, говорил я сам себе, но сердце запрыгало не в ритме, и мысли понеслись со скоростью света.
Значит, я ошибся? Желая обмануть Чернова, обманулся сам? Значит, подлинную скульптуру гениального Пуатье я лично вернул Чернову? А сам миловался с копией? Значит, я идиот и так мне и надо?
Всё верно, ответил я сам себе и спрятал лупу. У меня деньги и копия. Я идиот, и так мне и надо.
От любви до ненависти один шаг. Мгновенно, очень по-мужски я охладел к той, кого еще недавно считал идеалом. Я набросил платок на ее обманную красоту, которой недавно поклонялся, и понял, что идеала не было, он существовал лишь в моем воображении. Но как вернуть подлинник? Как вырвать его теперь из крепких черновских рук? Неужели еще раз повторять знакомый финт с покупкой и отливкой двойника у Миши-штуки?
Других идей не было, сна – тоже, я промучился всю ночь.
Назавтра, как легко понять, я оказался в знакомом магазине.
Ей-богу, в этот раз я не включал актерства, но, едва увидев меня, Арина и Чернов предложили мне стул и валокордин.
– Что, – проницательно спросил Чернов, кивнув на стынущую в витрине балерину, – страдаешь по девчонке?
Я кивнул.
Нетвердыми и, казалось, выдававшими зависть шагами я подошел к скульптуре Пуатье и сразу все понял.
Я понял и смирился с тем, что ни черта не смыслю в искусстве. Я понял, что именно эта, живая и теплая, танцующая передо мной в холодной черновской витрине, в мертвенном электрическом свете балерина и была оригинальным творением гения Пуатье.
Чтобы окончательно в этом убедиться, я поднял девушку и взглянул на нее снизу.
Лучше бы я этого не делал.
Я увидел такое, что едва не выронил тяжелый бронзовый предмет в заставленную фарфором витрину.
Я увидел новые винты. Новые! Точно такие же, что стояли на моей, оставленной дома и разлюбленной копии.
Я нашел в себе силы поставить девушку на место и тихо сел на стул.
– Вам плохо? – спросила чуткая Арина.
Я промычал что-то неопределенное, и она тотчас накапала мне валокордин.
– Не расстраивайся, старичок, – понимающе сказал Чернов. – Накопишь деньжат, она будет твоей.
Он усмехнулся и удалился в свой крохотный, за деревянной выгородкой кабинет. Его усмешка долго звучала в ушах и сводила меня с ума.