– Прекрасно, – сказал я. – Мои люди помогут занести его в галерею.
Когда пуфик во всей своей красе оказался, наконец, передо мной, я приступил к осмотру.
Хорошо помню, как напряженно и бдительно существовал эти минуты Сергей Владимирович. Он стоял рядом, перехватывал направление моих взглядов и непрерывно, буквально не закрывая рта, рассказывал мне о пуфике и его семейном происхождении, хотя я ни о чем таком его не просил. Оказывается, его геройский предок-гренадер, в память о войне с Наполеоном, вывез этот пуфик из Парижа аж в 1815 году. Славная история, не отрываясь от дела, кивал я. В тот момент я не заметил в поведении моего гостя ничего необычного, человек переживал за свой предмет и только.
Через десять минут я с точностью криминалиста установил, что Валян, конечно, лил мне пули и проходит первый вариант. Стиль, дерево, сохранившаяся кое-где обивка и даже торчащие, словно проросшие сорняки, пучки черно-серого конского волоса – все было родным, оригинальным. Пуфик был стопроцентно подлинным.
А дальше всё покатилось само собой, как по монорельсу.
Мы утрясли цену, и Сергей Владимирович, заметно расслабившись, попросил разрешения закурить. Я распорядился принести ему чашечку кофе, он улыбался, курил «Кент» и, вероятно, уже топорщил карман – дело шло к деньгам.
Теперь, отойдя в жизни на приличное расстояние от того кошмара, я понимаю, что все могло кончиться именно в тот самый момент. Заплати я сразу же деньги, пуфик бы остался у меня, а мой питерский дворянин покинул бы галерею и Москву в самом что ни на есть парящем духе.
По счастью, наличных в тот день у меня не оказалось.
Сергей Владимирович снисходительно вошел в положение, не выговорил мне и не расстроился. Мы дружески пожали друг другу руки и перенесли формальное завершение сделки на следующий день.
Он нравился мне, мой интеллигент, он был мне даже симпатичен, могу признать, что иметь с ним дело было чрезвычайно приятно. Он ушел как подлинно воспитанный человек, как дворянин и истинный представитель великого города. На полном доверии он оставил свой пуфик в абсолютное мое распоряжение.
И, конечно, совершил трагическую ошибку.
Наивный и милый интеллигент, подумал я. Он не знает, что такое антиквар, но, главное, не знает, что такое антикварное любопытство. В своем почти болезненном желании докопаться до истины антиквар, как одержимый ученый, идет до конца, даже если истина отвратительна и заставляет потом пожалеть, что ее раскопали.
Отпустив сотрудников, я остался с пуфиком один на один. Свет вечернего солнца, заходивший в окна, располагал к размышлению и фантазии. Я допил кофе, и вдруг невероятная мания овладела мною. Я подумал о том, сколько разнообразных, влиятельных и не очень задов соприкасалось с пуфиком за двести с лишним лет, и попытался хоть отчасти оживить их владельцев в своем воображении.
Первым наверняка был мастер, сварганивший пуф, какой-нибудь Жан в пропахших политурой и столярным клеем портах, аккуратно испытавший своим худосочным задом мебель, предназначенную дворцу.
Второй, скорее всего, была сама Антуанетта. Ее прелестная попка неоднократно опускалась на этот пуфик в то время, как ее хозяйка, расчесывая роскошные волосы, готовилась ко сну или любовной битве.
И далее, в исторической очередности, следовал нескончаемый сонм задов.
Я представлял себе и пухлые окорочка горничных, вскормленных на молоке и сметане, и мускулистые зады фаворитов королевы, что в порыве страсти, торопясь под балдахин, не долго задерживались на пуфике. Я видел крутые зады русских гренадеров, куривших на пуфике трубку, скромные зады российских барышень и нескромные – дородных и алчущих купеческих вдов, прыщавые задницы студентов-народовольцев, мастеривших на пуфике бомбу, и рыхлые зады совработников каких-нибудь фабричных яслей или домов культуры, и, наконец, простые, как большая буква «о», зады наших современников.
И странное, но приятное ощущение испытал я сам, когда, венчая список, лично возложил свой зад на горестно вздохнувший подо мной пуфик и в задумчивости выкурил сигарету.
Однако солнце окончательно зашло и напомнило мне, что пора действовать.
Я позвонил Валяну и, продравшись снова к его сознанию, сказал ему все, что думаю, о его моральном уровне и алкогольном синдроме. Смысл моего выступления сводился к тому, что если он толкнул пуфик, то мне плевать, кому и за сколько, но лечить меня и делать из меня шибко умного не надо. Однако Валян, отразив мой напор, ответил так, что я поневоле почувствовал себя тем самым, кем так не хотел быть.