Валян был хладнокровен и убийственно краток.
В трех недлинных предложениях он сообщил мне такое, что меня словно подбросило, я словно сделал любимое заднее сальто, но так, что оказался потом не на свих двоих, а на голове и минуты на три потерял драгоценную способность соображать.
Я взглянул на часы, до двух оставалось десять минут.
Я повалил пуфик набок. Цепким, лихорадочным взглядом я впился в его барочные кривые ножки и в одной из них нашел то, о чем предупреждал меня Валян.
Это был тайник. Полость в ножке, предназначенная для хранения самого сокровенного и самого дорогого.
Всё сошлось. Я окаменел.
Но пепел Штирлица снова застучал в моем сердце, и, спасибо ему, он подсказал мне следующий, столь неожиданный и изящный ход, что поставил бы в безвыходное положение самого Мюллера.
Я схватил лист бумаги. Я нацарапал на ней несколько строк и, вложив записку в ножку, вернул почтенному пуфику его законное вертикальное положение на четырех ногах.
Я успел еще шепнуть несколько слов нашему сообразительному охраннику Грише, дежурившему за моей стеклянной дверью. Он успел мне понимающе кивнуть, и в это время в галерею вошел Сергей Владимирович.
Что ни говорите, он с утра был хорош. Свеж, подтянут, с веселыми чертиками в глазах, с улыбкой на тридцать два зуба. Он протянул мне крепкую свою руку, и я в полной мере ощутил, что такое дружеское мужское пожатие.
– Как дела? – спросил он.
– Нормально, – ответил я, стараясь не выдать волнения. – Вот ваши деньги… – я кивнул на перетянутую резинкой пачку долларов.
– Прекрасно, – сказал он. – Позвольте пересчитать?
– Конечно, – сказал я.
Он потянулся было к деньгам, но движение моей руки, накрывшей пачку, его остановило.
Сокровенным, секретным шепотом, как участнику общего нашего с ним заговора, я сообщил ему, что обнаружил в пуфике Антуанетты тайник.
Ну, естественно, он ничего об этом не знал, что и изобразил моментально, сложив домиком брови.
– Невероятно. Настоящий тайник?
– Самый что ни на есть. Маленький такой, уютный, аккуратный тайничок. Незаменим для хранения бриллиантов. Хотите посмотреть?
– Любопытно…
Я повалил пуфик набок и взялся за ножку, в которой был тайник.
Питерец ничем, ни единым движением мускулов на лице, себя не выдал. Может, действительно не знал?
Я открутил ножку, в которой хоронилась записка.
– О, да тут записка! – радостно вскричал я, словно это было полной для меня неожиданностью. – Позволите прочитать?
Питерец, не дрогнув, кивнул и даже, помнится, усмехнулся.
– Конечно. Даже очень интересно.
Переглянувшись с охранником Гришей, я развернул записку, поставил голос и как можно торжественней зачитал следующее:
«Данный пуфик, один из двух, был украден из квартиры моей матери Лобовой Екатерины пятнадцать лет назад в Петербурге. Воровал вор по имени Сергей, который знал про тайник, где мама хранила трехпроцентные облигации».
Не могу сказать, что в галерее установилась тишина. Ее не было, потому что Сергей Владимирович по прочтении записки так захохотал, будто прослушал смешной анекдот про мужа, не в срок вернувшегося из командировки. Впрочем, он быстренько взял себя в руки, сменил лицо и понизил голос.
– Господа, – сказал он, – да тут целый детектив. Надо выяснить, расследовать, заявить… – Он принял у меня из рук бумажку, пробежал ее глазами… – Сергей, Сергей, хм. Столько времени прошло. Интересно, что это был за Сергей?
Вопрос он поставил весьма кстати. И сам дал мне шанс.
– Я так предполагаю, Сергей Владимирович, – бесстрастно сказал я, – что это вы и были…
Он столкнулся со мной глазами и усмехнулся. Кинул взгляд на дверь, на Гришу, державшего руку на кобуре пистолета, и снова на меня. И спокойно опустился на стул.
– Смешно, – сказал он. – Если вы раздумали покупать, можно было выдумать более простую причину. Сергеев в России – пруд пруди! Я купил этот пуфик лет десять назад у какого-то мужика… возле мебельного на Марата! Я знать ничего не знаю.
– Улица Марата – известная улица в Петербурге. Вы лгали, когда утверждали, что не питерец.
– Да, питерец. Да, не хотел, чтоб вы это знали.
– Вы боялись, что вас вспомнит Валян. Он вспомнил.
– Ваш Валян давно мозги пропил. Это установит любая экспертиза.
– Вас опознает дочь Лобовой.
– Смешно. Она была несмышленым ребенком. Что дальше? У вас есть что-нибудь еще? Выкладывайте, смелее. Жажду задрожать, признаться и раскаяться.
Я растерялся и замолчал. Что, собственно, еще я мог добавить на весы справедливости?