Разве что то, что приобрел бесценный жизненный опыт. Сидевший передо мной интеллигентный человек с тонкими, длинными, мягкими, как у пианиста, пальцами, с остро заточенным, выхоленным ногтем на левом мизинце оказался бесстрашным и наглым питерским вором, с которым я ничего не мог поделать.
Он знал, что время и беспамятство наглухо защищают его от правосудия и, фактически даже признавшись, держался беспечно и даже вальяжно.
– Послушайте, – сказал он, – я предложил вам за недорого хороший предмет. Антиквар не может отвечать за то, что было с чужой вещью даже позавчера, а уж тем более пятнадцать лет назад, не ваше это дело. Купите его, играйтесь с ним, торгуйте, меняйтесь, публикуйте в журналах, но никогда не раскапывайте тайн его перемещений в пространстве и времени. Иначе рискуете нарваться на сюрприз… Я сейчас возьму эти деньги и тихо уйду, и, если вы умный человек, вы меня не остановите. Поверьте, пуфик абсолютно законно становится вашим…
Я знал, что в чем-то он прав.
Я знал, что во все времена антиквариат и криминал существовали бок о бок и часто дружески сотрудничали.
Знал, что почти за каждым антикварным предметом такая запутанная и длинная история, что воровство в ней не самый смертный грех.
И все-таки, когда его рука змеей поползла к пачке денег, я не выдержал.
– Вы предложили мне занедорого хороший предмет, – сказал я. – Но при внимательном рассмотрении он мне разонравился. Спасибо. Я вас больше не задерживаю.
Я встал, давая понять, что он должен уйти.
Иронично хмыкнув в адрес человеческой глупости, он с нарочитой неспешностью подхватил под мышку пуфик и застучал каблуками дорогих туфель вниз по лестнице.
Я видел сверху, с каким остервенелым раздражением он запихивал пуфик в салон своего «мерседеса», как крупно блестели капли пота на его редковолосой макушке. Я понял, что визит ко мне дорого дался его нервной системе, и этот его урон хоть как-то искупал мою беспомощность.
Проводив глазами «мерседес», я обзвонил пару галерей и предупредил знакомых антикваров. Я знал, как быстро работает антикварный телеграф, и потому был почти уверен, что в Москве Сергею Владимировичу пуфик не продать. Разве что он поставит его в государственную комиссионку за копейки, но он, конечно, так не сделает. Удовлетворенное чувство мести согрело мне душу, но мысль, пришедшая в голову, немного отрезвила. Господи, подумал я, я завариваю новую и, наверное, гадкую интригу с непредсказуемым концом!
А через месяц объявился Валян и сообщил, что Сергей Владимирович найден задушенным на Каменном острове в Петербурге.
Не думаю, что он погиб только из-за пуфика.
Смерть настигла его по совокупности грехов в нормальном, среднестатистическом для воров возрасте – сорок лет. Смерть, вероятно, была права.
Что касается моей вины, то уверяю вас, никто ничего не сможет доказать. Да, я ненавижу воров, но ни в чем большем я никогда не признаюсь.
Справедливость, в конце концов, должна торжествовать. Даже пятнадцать лет спустя, что, кстати, для нее не срок. Бывает и дольше.
Бывает так долго, что мы не доживаем, поэтому так хочется иногда госпожу справедливость поторопить.
Фарфоровые часики
Где ты, Борис?!
Я вспоминаю твою крепкую руку, твою улыбку на тридцать два зуба, твой непрошибаемый оптимизм, твою казавшуюся непобедимой жизненную силу.
И снова спрашиваю себя, почему все закончилось так бездарно и жутко? Не знаю. Не нахожу ответа. Я за собой вины не чувствую.
Если б вы знали, какие мы были с ним друзья!
Утром, проснувшись, я закуривал контрабандный «Винстон», хватал телефон и звонил другу, и, если его телефон оказывался занятым, это означало только одно: он звонит мне.
Когда я заболевал, он носился по городу в поисках лекарства, которое быстро ставило меня на ноги. И находил. К вечеру на тумбочке у моей кровати стояла бутылка «Перцовой».
Зато когда проблемы бывали у него, например с женой, и она звонила мне, чтоб узнать, где муж провел вчерашний вечер, я, конечно, отвечал ей чистую правду, что Борис был со мной; врать ради друга было мне в удовольствие.
Нам нравилась одна и та же музыка Битлз, одни и те же фильмы Феллини, мы гонялись за одними и теми же джинсами одних и тех же несоциалистических стран, и даже взгляды на достоинства девушек у нас совпадали. Мы расходились только в одном: в оценке антикварных предметов, но не придавали значения таким мелочам, потому что всегда могли договориться.
Мы были молоды, здоровы, и радость жизни постоянно преследовала нас. Обделывая дела, мы хохотали всегда и везде, вызывая недоумение и даже зависть людей. К вечеру кожа на физиономии, особливо вокруг глаз, морщила и болела, но смеяться мы не переставали. Однажды в ресторане к нам за столик попросилась тихая ленинградка с перламутровой камеей на блузке. «Пожалуйста, – сказали мы, – но почему? Кругом полно свободных мест». – «Веселья хочется, товарищи, – сказала женщина, – а вы так хорошо смеетесь…»