Мы ездили в Калугу много раз и каждый раз возвращались счастливые и возбужденные добычей.
Но рано или поздно наступает последний день.
Я снова спрашиваю себя, почему так случилось и кто в этом виноват? Не знаю. Я за собой вины не чувствую.
Я перебираю в памяти события последнего калужского заезда, и мне кажется, что происходили они в странной последовательности и в такой железной сцепке, словно были заранее расписаны. Может, поэтому все и произошло?
Обычно мы, оголодавши в дороге, достигнув Калуги, подкреплялись в небольшом, но любимом ресторане «Ока», где над нами заботливой пчелой летала официантка Галя и где в то полуголодное время чудом водилась парная телятина. Но в этот раз ноги почему-то привели нас на рынок, называвшийся колхозным, хотя колхозами там давно не пахло. Горластые, частные продавцы зазывали и хвалились, возбуждая у нас слюну, квашеной капустой и огурцами, мясом и рыбой, под куполом рынка с криком расчерчивали пространство алчные воробьи.
Заправившись по полные баки деревенским, топленым, с коричневой пенкой молоком, купленным у бабки с лукавыми глазками, и заев это дело горячими пирожками с яйцом и рисом, продававшимися рядом и, думаю, по сговору торгующих бабок, мы почувствовали себя в этой жизни намного уверенней.
Мы пожали друг другу руки, огляделись и вдруг, в дальнем углу, у самого выхода, чтоб, в случае чего, было легче сваливать от ментов, углядели Витьку Зуба, местного нашего калужского партнера по антикварным интересам. Это тоже было странно и неожиданно, как взрыв. Витька никогда на рынке, называемом колхозным, антикварным хламом не торговал, мы сами собирались навестить его в его деревянном, с ушедшими по самую землю окнами домишке.
«На ловца и зверь», как сейчас помню, расценил ситуацию Борис, и мы сквозь жужжащие торговые ряды направились к Витьке.
Зубом Витьку прозвали потому, что во рту у него оставался и лез на глаза собеседнику только один натуральный зуб. Все остальные были золотыми. Когда он улыбался, золото слепило собеседника, как фары встречных машин на дороге и, так же как фары, невольно принуждало на себя смотреть. И опять странность – Зуб не удивился нашему внезапному появлению перед ним, даже не улыбнулся и не обнажил свою гордость – золото, но встретил нас так бездушно, будто мы расстались не четыре месяца назад, а вчерашним, поздним вечером.
И еще одна странность назойливо теребит мое воспоминание о том дне. На столике перед Витькой Зубом стоял в продаже почему-то один-единственный предмет: фарфоровый корпус от настольных часов.
Довольно большой, домиком, украшенным ядовитыми, красно-синими лепными лепесточками и розочками, русской провинциальной работы незабвенного девятнадцатого века, нашего с Борисом кормильца. Ни механизма, ни циферблата не было. На месте циферблата как выбитое окошко в доме зияла дыра.
– Что это у тебя, Витек? – спросил Борис.
– Вещь, вашу мать, – ответил Зуб и добавил еще несколько живописных междометий. По части междометий русского языка Виктор был мастером несравненным, порою он так наперчивал ими свою речь, что у слушателя натурально жгло уши. И, чтобы что-то понять, требовалось подняться на высокий Витькин уровень лексики.
– А механизм? – спросил я.
– Был бы механизм, была б цена лимон, – сказал Зуб.
– А так?
– А так – пол-лимона, вашу мать.
Шутка показалась ему удачной – он заржал, как конь, и обнажил золото. И мы загоготали, у нас по этой части не задерживалось. И, без сговора, предложили Зубу триста долларов, на которые он в момент согласился, потому что замерз и потому что фарфоровый корпус достался ему, видимо, даром от местной вымирающей бабушки.
И опять была странность: прикупив часы и разбежавшись с Витькой, мы навестили еще и других партнеров, кажется, четверых, но ни у кого ничего подходящего для нас не оказалось.
А все-таки дорога домой была радостной.
Машину вел я, рядом хрупал яблоком Борис, на заднем сиденье горел красно-синими лепестками изумительной красоты старинный фарфор.
Мы фантазировали, в фантазиях нам не было удержу.
– Механизм подберем, не вопрос, – говорил я.
– И насколько они потянут, с механизмом?
– Штуки три, – говорил я.
– Ты с ума сошел, – говорил сквозь яблоко Борис.