– Мало? Поставим за четыре. Пусть нас поправят.
Мы смеялись.
За лобовым стеклом перед нами открывались картины несравненной красоты. Холмы, поросшие елками и красно-желтыми осинами, разворачивались в зеленые еще поля, над ними с дурными криками носился вороний молодняк, с абсолютно чистого неба светило солнце, и от этой полноценности жизни нам, ей-богу, хотелось петь. Что мы и делали.
Мы отдали предмет в реставрацию и стали ждать.
Мы ели, спали, без энтузиазма общались с женами, работали на постылых наших официальных работах, но подсознательно каждый помнил: скоро затикают фарфоровые наши часики и принесут нам куш.
День настал. Часы предстали перед нами во всей своей красно-синей изначальности. Листочки и розы блестели как живые после дождя, стрелки двигались, как им предписано, по часовой, бой был несильным, но нежным и долгим.
Я, как увидел их в готовом виде, сразу понял, что на них написана трешка, то есть стоят они теперь три тысячи зеленых американских рублей.
Мы оба испытали близкий к оргазму восторг. Теперь-то я знаю, как опасны неумеренные восторги, они не что иное, как оборотная сторона провального разочарования. Тогда не знал. Был молод, стало быть, глуп.
– Куда? – спросил Борис, имея в виду, что я его понимаю.
– На Бронную, – понял я его. – К Славке. В «Три века».
– А может, на Арбат, к Костяну, в «Редкие вещи»?
– Костян – змей, много не поставит.
– На сколько рассчитываешь?
– Трешку, Боря, минимум. За такую-то красоту?
– По-моему, явный перебор. Поставить надо за полторы. Они быстрей уйдут, и деньги снова пустим в дело.
– Трешку, Боря. Пусть постоят, торопиться нам некуда. Антикварная вещь должна постоять. Если уходит сразу, значит, занижена была цена.
Мы любили спорить, мы обожали спорить, но, в конце концов, мы договаривались. Так было всегда, все десять лет дружбы и общих дел, но только почему-то не в этот раз – что тоже было странно. Мы оба уперлись, как упираются лбами бараны на горной тропе. Вернее, уперся Борис, намертво стоявший за полторы тысячи, я же аргументированно настаивал на трех. Поначалу это даже позабавило нас, мы, как обычно, похохотали, отобедали вместе и расстались до завтра, чтоб, переспав с проблемой, договориться на свежую голову.
Часы ночевали со мной, стояли рядом, на тумбочке под желтым светом настольной лампы. Я слушал их малиновый, долгий, услаждающий ухо звон, я разглядывал их манкую, рыночную красоту и никак не мог понять, почему такой редкий предмет, в который уже вложено столько денег и времени, должен стоить меньше трешки. Ночью мне приснился сон: бабка с топленым молоком тянула из Витькиных рук фарфоровые часики, Витька матерился во весь свой золоченый рот и кричал, что меньше чем за пол-лимона не отдаст.
Наутро я отправился на встречу с другом еще более уверенный в своей правоте, а также в том, что за ночь Борис приблизился ко мне.
Я ошибся. Мы снова схлестнулись в споре, но каждый еще тверже стоял на своем. Три и полторы не сдвинулись с места.
Я уважал, я любил Бориса, но сейчас я смотрел на него с сочувствием и даже сожалением, он зря тратил себя в споре.
Я знал, что в денежных вопросах должен поднимать перед ним руки, но язык мой упрямо поворачивал в сторону «нет». Да, я не так люблю деньги, как он, думал я, но в достоинствах вещи я разбираюсь не хуже – лучше Бориса и уверен, что эти часики должны стоить три тысячи! Ей-богу, я не требовал для себя никаких привилегий, я просто отстаивал справедливость к предмету и, конечно, я был прав.
Да, признаю, мой друг, как великодушный лев, был со мною терпелив. Он призвал себе в помощь весь свой гипнотический дар, все красноречие, весь душевный запас убеждения. Он долго упрашивал меня уступить, он был так убедителен, что на мгновение я засомневался – уступить ему, что ли? К счастью, я не девушка, я достаточно волевой человек и быстро преодолел слабость. При чем здесь дружба – резонно возразил я сам себе, когда есть просто здравый смысл, и он диктует.
Вероятно, я все-таки оказался сильнее. Он вдруг прервал свои уговоры и после паузы сухо сказал: «Хорошо, поставим за три».
Маленькая победа воодушевила меня.
Мы поставили часы за три тысячи в магазин на Бронной, к Славке, и стали ждать.
Мы ждали месяц, ждали два. Ничего не происходило. Борис, ни разу и ни в чем меня не упрекнув, молчал. Часы, как заговоренные, не хотели продаваться. Более того, если верить Славке, ими вообще никто не интересовался.
Я знал, что Борис нуждается в деньгах – жена его тяжко болела, лечение обходилось дорого, и продажа часов могла бы помочь. Я был благороден, я предложил ему взаймы, но он почему-то отказался. Однако через три месяца не выдержал и впервые заговорил о том, что часы следовало бы все-таки уценить.