Правда, в пятой полутемной комнате возле лампы под розовым абажуром гнездился скромный лежачок, но все остальное пространство квартиры было захвачено картинами. Большие и маленькие, с фигурами, природой или черт-те с какими крючками, кругами и стрелами, в золоченых рамах, в простых деревянных и без рам вообще, старинные, не очень и совсем современные – в этом-то Столетов мог разобраться, картины висели в три, а то и в четыре ряда друг над другом и так плотно, что обоев было не видно. Даже в ванной комнате, с джакузи на троих, под потолком висели картины, изображавшие голых женщин в бесстыжих объятиях мужчин.
Столетов бродил среди картин как в неведомом тропическом лесу, читал таблички и подписи, но они ему, жителю вологодской глубинки, мало что говорили. Подучиться бы надо, подчитать, повторял себе Столетов. Без знания искусства быть следователем в наше компьютерное время никак нельзя, думал он и, наверное, был прав.
Богатство красок и золота, валившееся со стен, ослепляло и даже оглоушивало его. Столетов, оперировавший в голове небольшой своей зарплатой, и приблизительно не мог себе представить, сколько все это богатство стоит. Понимал, что много, понимал, что не один миллион, но, сколько их, миллионов и зачем их так много одному человеку, не понимал.
Убийство с целью ограбления, определился с версией сыщик, к бабке не ходи. Жгут, как порядочный, сам открыл дверь своему палачу. Жертва и палач были знакомы, очень даже хорошо. А бумага крафт, при чем здесь она? В бумагу крафт что-то заворачивали, это ясно, она потому и называется упаковочной. Заворачивали, скорее всего, картину! Столкновение и убийство произошло из-за картины, это тоже ясно. Главное теперь установить, какую картину или картины украли, объявить их в розыск, задержать владельцев и…
«Неужели повезло?» – мелькнуло у Столетова. Сыщик от волнения даже слегка увлажнился; быстро раскрытое первое дело было как раз то, что так пригодилось бы начальственному глазу для продвижения Столетова по службе. Сергей не был холодным карьеристом, но здоровым честолюбием провинциала обладал вполне.
Столетов решил, что с экспертом-искусствоведом дело пойдет еще бойчее.
Эксперт был приглашен из Третьяковской галереи.
О, это был удивительный эксперт! Молоденькая, шустрая и незамужняя Лидия Павловна сразу очаровала милиционеров милой улыбкой и пушистой своей розовой кофточкой с двумя холмами под ней, на которых поневоле буксовали мужские глаза.
При ней был вскрыт красного дерева секретер Юрия Иосифовича, который поддался работникам правопорядка не сразу, со скрежетом и стоном, но в глубине которого среди бумажных завалов, к радости ахнувшей Лидии Павловны, был отрыт полный перечень картин и рядом – что было просто подарком! – отдельная стопка музейных подтверждений на каждую из них.
Лидия Павловна, восхищенная аккуратностью убитого, с жаром и даже напевая, принялась найденные документы изучать и сравнивать с тем, что висело на стенах. Она без устали трудилась два полных дня, питаясь только крепким кофе и французскими сигаретами «Житан» – Лидия Павловна обожала Францию!
Однако усердие очаровательной Лидии Павловны не было вознаграждено.
Осмотр картин не выявил никакой, ни единой кражи.
Все произведения были на своих местах, и каждому соответствовала собственная музейная атрибуция. Такой поворот очень и очень Столетова удивил и даже на некоторое время загнал его в тупик. Лидия Павловна, прощаясь со следователем, была расстроена, что не смогла помочь симпатичному и так похожему на француза молодому человеку, которому она хотела понравиться не только как эксперт. Лидия Павловна обожала Францию, искусствоведение и картинки, но и первое, и второе, и третье она охотно бы променяла на счастливое замужество и делание детей.
«Приходите в Третьяковку» – вот и все, что она, вскинув на сыщика зеленые завлекательные глаза, смогла сказать на прощание, надеясь, что сердце доскажет ему остальное; он кивнул ей, но вполне машинально, потому что к этому моменту уже вырулил из тупика и все его мозги и чувства был захвачены новой ситуацией.
Ему было ясно, что победоносный галоп пред начальственными очами не состоялся, потому что первая версия, очевидно, отпадала. Хотя поверить в это было трудно. Если не за картины, то за что еще было убивать интеллигентного шестидесятидвухлетнего коллекционера, которому, судя по обилию сердечных лекарств и пилюль в холодильнике «Симменс», и так оставалось жизни на донышке?
Столетов подумал еще и выдвинул новую версию: убийство на почве личной неприязни.