Все были довольны.
Кроме, как ни странно, самого Сергея. Да, дело было сдано в архив, но победного послевкусия он не ощущал. Кто-то свыше или, возможно, изнутри спрашивал его иногда с ехидным прищуром: а что же бумага крафт, найденная в кулаке коллекционера? Какую роль она сыграла в его гибели? И почему, любопытно, следствие о ней забыло? Вопросы эти возникали как приступы и досаждали Сергею. «Ну, была бумажка, была, – признавался себе в такие минуты Столетов, – ну и что? Возможно, покойный собирался записать на ней телефон, тут его и стукнуло об угол, а бумажка осталась. Вот и все объяснение. Мелочь, которой можно пренебречь…» Сергей отгонял от себя вопросы, на время успокаивался, а все же, не совсем гнилой еще своей натурой, чувствовал: что-то здесь не так, не докопал он до самого дна…
Прошло три года, неудобные вопросы возникали все реже, а вскоре и вовсе забылись.
Столетов изменился. Забасовел голосом и сменил пиджак пятидесятого размера на пятьдесят второй.
Просыпаясь на рассвете, Столетов видел рядом тоненький профиль Лидии Павловны, чуть поодаль кроватку с моторным Вовкой и луч чистейшего утреннего солнца на немецких обоях. «Вот оно счастье», – думал Столетов и был абсолютно прав.
Но однажды Лидия Павловна вернулась домой в чрезвычайном возбуждении, непохожая сама на себя.
– Сережа… – эмоционально объявила она с порога мужу, – я… я попала в очень ужасную ситуацию…
Ее затрясло, из глаз выехали слезы, которые она, войдя в комнату, перехватила кончиком французского батистового платочка.
– Сережа, кошмар… – не могла успокоиться Лидия Павловна… – Мне сегодня принесли на подтверждение картину Аполлинария Васнецова. Пейзаж с рекой. Принесли, получили подтверждение и унесли. Скромная такая девица принесла, мышонок, при свете не заметишь.
– Ну и что? – недоумевал Столетов. – Фальшивая, что ли, картина?
– В том-то и ужас, что подлинная!
– Не понимаю.
– Точно такую же картину Васнецова, под таким же названием я описала три года назад в коллекции Жгута. Того самого, помнишь?
– Жгута помню. Картину – нет… Где она теперь, в Третьяковке?
– В этом весь кошмар! Я, я сама ее отобрала! Старший научный сотрудник! Эксперт! Дура! Гнать меня надо!
– Надо – выгонят. Успокойся… – Он дал ей рюмку коньяка… – Выпей, объясни толком.
Лидия Павловна глотнула коньяка, шумно выдохнула и сбавила голос почти до интимного шепота.
– Сережа, картина Васнецова, взятая у Жгута, которую я три года назад рекомендовала Третьяковской галерее, оказалась подделкой. А принесли мне сегодня на атрибуцию точно такую же картину Васнецова по размеру и сюжету. С одной маленькой разницей – она подлинная. Теперь понял?
– Почти… Постой, а ты уверена, что ваша третьяковская, то есть жгутовская картина, подделка? Может же так быть, что обе картины подлинные, что обе авторские повторения одного и того же сюжета?
– Милый, я тоже на это надеялась. Побежала в запасник, где хранятся жгутовские вещи, убедилась, лично! На ощупь и глазами!
– В чем?
– В том. Не будь дураком. Раздражать меня начинаешь… – выхватив у него бутылку, она снова налила себе коньяка и выпила… – Что мне теперь делать? Идти и каяться начальству? И как я могла пропустить? Как не врубилась тогда, не разглядела… копию?! Главное, документы на нее были в порядке, наши, третьяковские, как на оригинал!
– Неплохая, наверное, копия.
– Прекрасная копия. Один в один. Иначе бы я не попалась.
Паузы в разговоре стало достаточно, чтобы Сергея пронзила другая, простая догадка.
Дверь ванной захлопнулась. Вода с привычным шумом ударилась о фарфор умывальника, но он ничего не слышал. Догадка целиком захватила его воображение, зрение и слух.
«Вот он сложился, наконец, весь пазл, до последнего кусочка. Первая моя версия была верна: из-за картинки прибили тогда Жгута, из-за нее родимой. Оригинал подменили копией, с ней и пришли… то самое, “плоское, в бумаге…” Спешили. Документы не взяли. Зачем документы, когда в руках подлинник?! Несчастный Жгут сам открыл дверь, знал их наверняка. Когда картину сдернули со стены, пытался сопротивляться. Хватался за копию, завернутую в крафт, скулил. Точный удар, он – на полу, а в кулаке – обрывок бумаги. Дверь захлопнули и до свидания. Господи, примитивная, банальная подмена! “Кинуть сменку” – так это называется у антикваров. А я-то пыхтел, из кожи выскакивал, напрягался! Эх, Лидка, Лидка, если б ты тогда сразу врубилась! Жалко милого Жгута… Три года жирует, гуляет по свету преступная падаль и хихикает в кулачок. Денег не стало – решили картину толкнуть. Пришли в Третьяковку за новой атрибуцией, нарвались на Лидку – не знали, что она ментовская жена – на ней и засветились, но теперь уж от меня не спасутся – с потрохами съем!.. Засветились ли?»