Нина снова махнула шампанского и замолкла.
Странно: чем больше она говорила, тем все больше выдыхалась праведная столетовская ярость. Ее чистые синие глаза, ее румянец, затопивший щеки, ее тоненький голос – весь ее облик вызывал в нем все большее доверие. Сомнений не было: Мышонок говорила правду.
Что есть справедливость, подумал Столетов, существует ли она вообще, и, если существует, то кто, как и когда должен ее восстанавливать?
Он, сыщик Столетов, сделать этого не смог. Зло в лице Жгута было наказано, бабушка отомщена, справедливость восторжествовала, но самую важную часть работы проделал не он, профессионал, а эта маленькая, подменившая его женщина, сидевшая напротив. Столетов почувствовал разочарование и даже обиду.
Неторопливо, стараясь не суетиться, он спрятал пистолет.
– Мой вам совет: продайте Васнецова Третьяковской галерее, – сухо сказал он. – Обратитесь к Столетовой Лидии Павловне, она поможет.
Вечером, накачавшись некачественным армянским коньяком, он прижался в постели к душистому, намытому гелем Лидиному плечу, но о встрече в кафе «Бельведер» и о своем поражении ничего ей не сказал.
Еще двадцать с лишним лет отбарабанил Столетов в прокуратуре, стал заслуженным сыщиком, живым примером для молодых.
Но за антикварные дела он больше никогда не брался.
Купите Рубенса
Случай, конечно, уж очень веселый, а расскажу – вообще обрыдаетесь.
Я еще вот почему его запомнил: январь тогда какой-то рваный был, в начале до пяти тепла, и все текло, и голуби даже ворковали, объегоренные погодой, а потом вдарило до двадцатки и так затрещало, что мы, ей-богу, в то воскресенье на вернисаже натурально околевали.
Вернисаж ведь это у нас что? Рынок, под небом, по субботам и воскресеньям, где мы, между прочим, тоже российские люди, торгуем остатками прежних великих времен: полусъеденными серебряными ложками, картинками, что, не дай бог, ночью приснятся, часами, которые лет сто не ходили и никогда не пойдут, прабабкиными кружевами или фарфоровыми финтифлюшками могучей советской эпохи. Дело веселое, живое, мощеное, где подсоврешь, где правду скажешь – неважно, рынок, как война, все спишет, важно в нашем деле одно: продать. У нас у каждого своя будка-подсобка, деревянная на манер собачьей – досточки и щели в палец, и прилавок на ветру и морозе, вот и торгуй, наваривай на безбедную жизнь, вороватый человек!
Хорошо хоть, что целый день на ногах. Стоишь, приплясываешь, на руки дуешь, с клиентами прохожими заговариваешь – все ж теплее. А уж если до торговли дело доходит, быстро согреваешься – кураж греет, горячка, чтобы хоть что-нибудь клиенту впендюрить.
Ну и водочка, конечно, без нее на вернисаже нельзя. Не только потому, что она, как уголь в топке, тепло в организме производит. А потому, что нервы развязывает и язык и хохмы производит в большом числе, а клиенты на хохмы ведутся, как карась на червя, и заворачивают к моей будке чаще, чем, например, к моей соседке, дородной, но уж больно серьезной для такого продувного дела Клаве Бочкиной из города Боровска.
Так вот в тот день, только я на «нивке» затемно еще, к семи прикандехал, только продышался на морозе и выложил на прилавок товар, как через полчаса подгребает ко мне Колян Ореховский. Вообще-то он вполне себе солидный господин Николай Иваныч, житель московского района Орехово-Борисово, но на вернисаже его Коляном зовут, а еще сучонком крашеным. Не только за то, что он последним своим перьям на голове с помощью немецкой женской краски цвет каштана придает, но и за то, что он жох и злобный спекуляша, каждую субботу первым все ларьки оббегает и вынюхивает, где бы на копейку пятаков накупить и кого-нибудь крупно обуть.