Подошел он ко мне, короче, навострил жало и разглядывает мой товар. А чего у меня разглядывать? Товар весь известный, все те же стекляшки да серебряшки, по полгода продаю – не уходят. Из нового разве что портрет старика. Так себе портрет, без подписи и примитивом попахивает, видно, любитель какой-то по заказу залудил. Да и дед намалеван противный, злющий, как гусак. Но все же старенький портрет, духовитый, потому что девятнашка, время в нем крепко настоялось, как квас на хрене. Я этот портрет у бабки Маруси в деревне под Калугой накопал и спросил: кто? И бабка призналась, что дед ее изображен, хозяйчик, мастерскую по ремонту швейных «Зингеров» в Наре держал и разорился – с того, наверное, и вышел на портрете с такой злющей рожей.
Короче, привез я произведение домой, бросил к стенке и за ненадобностью на время подзабыл.
И надо ж было так случиться, что попался портрет на глаза моему Сашке. Парень он неплохой, способный, я все ж таки его до шестого класса дотянул, но любит, паразит, пошутить и какую-нибудь сотворить пакость. И вот то ли с мяса, что на ночь с радости натрескался, то ли с колы, которую без продыху дует, то ли еще с какой фантазии, взял он, да и подписал портрет с оборота – Рубенс. Почему Рубенс, а не Рафаэль или, скажем, Репин? Черт его Сашкины мозги знает. Крупно так подписал, жирно, прямо по холсту, за версту понятно, что написано вчера и неправда, потому я стирать не стал. Так и привез злющего своего деда на вернисаж с «Рубенсом» на обороте. Прикол, конечно, не спорю, зато весело. Попробуйте-ка вы без приколов и водки целый день на морозе простоять? То-то.
Вот с этого прикола все и началось.
– Что за портрет? – спросил Колян Ореховский.
– Портрет классный, – на всякий случай сказал я. – Но недешевый.
– О, – сказал Колян, повертев портрет в руках. – Рубенс. Почем у тебя нынче такие Рубенсы?
– Пятьсот баксов, – сказал я.
– Ты чего? – удивился Колян. – За такое говно?
У него, у сучонка, обычно такой прием был: на любую цену удивляться как с мороза и товар до полного позора опускать. Опустит, устыдит, цену до земли утрамбует и берет за бесценок. Но я-то давно его примочки знаю и не ведусь.
– Это Рубенс, Коля, – сказал я. – Понимать надо. Кто понимает – купит. А ты, видно, не дорос. Иди.
Он фыркнул с полным пренебрежением и уплыл от меня, как корабль на рассвете.
«Плыви, сучонок, плыви, – сказал я себе. – Ты у меня еще попляшешь. Накажу, дай только шанс».
Только он удалился, как в поле моего кругового зрения обнаружился другой, зацепивший мое внимание клиент.
Глаза, вижу, умные, честные и наивные, как у ребенка. Неужели интеллигент? Курточка на нем серая, шапочка черная – самовяз, джинсики и ботиночки на пластике. Не богатый, не наглый – уже хорошо, из учителей, наверное, инженеров или что-нибудь в этом роде. В общем, очень мужик симпатичный, похоже, действительно – интеллигент.
Потому что не лезет, а стоит себе скромно в сторонке, слушает мои зазывалки и краем глаза то и дело по Рубенсу постреливает. Я паузу выдерживаю, не тороплю, знаю по опыту: если интеллигент клюнул, жди, точно намертво возьмет, не сорвется.
И точно. Через минуту-другую подходит и просит Рубенса в руки, близоруко поближе посмотреть.
«Пусть смотрит, – думаю. – Культурный вроде бы человек».
Посмотрел он моего старика, повертел так и эдак и спрашивает:
– Действительно Рубенс?
«Точно, – думаю, – интеллигент, на одной волне со мной шутит».
– Рубенс, – отвечаю я. – Стопудово.
– Простите, а сколько ваш Рубенс стоит?
И тут я впервые глаза его под вязаной шапочкой увидал. И понял, что жуть как человек подзаработать хочет: подешевле купить, подороже продать. Потому что когда интеллигент подзаработать хочет, у него желание такое всегда на лице проступает. В бледноту его кидает или в румянец. И в глазах что-то такое невнятное проявляется, смущение какое-то, стыд дурацкий. А чего, спрашивается, стыдиться? Кто в наше время деньги не любит? Вот именно. И нечего чистоплюйствовать, интеллигенция. Сколько вас осталось-то? Так и так ведь вымрете скоро, подумал я и ответил ему со всем искренним к такому исходу сочувствием:
– Для всех – пятьсот долларов. Для вас – четыреста.
У него и было-то всего долларов четыреста двадцать. Четыре сотенных и мелочь старыми бумажками. Разошлись мы с ним деньгами, он кивнул и снова спросил напоследок:
– Значит, Рубенс? Стопудово?
– Чистый Рубенс, – подтвердил я. – Не сомневайтесь.