И он улетел. Счастливый, как весенний мотылек.
Еще бы: Рубенса за четыреста баксов купил!
Вот что значит, интеллигент, восхищенно подумал я. В один юмор мы с ним сыграли и друг друга поняли, что называется, без слов. Я его, кстати, ничем не обманул, ни на единый грамм. Еще и заработать дал возможность. Потому что даже безымянный старенький портрет уж точно на больше пятисот тянет. И, слава богу, пусть заработает! Все хорошие люди должны друг на друге зарабатывать.
Выпил я водочки, чтоб положительный настрой в себе закрепить, захорошел и ободрился.
А через полчаса снова подкатывает ко мне Колян.
– Ну, – говорит, – отдашь Рубенса за двести – возьму.
«Вот, – думаю, – гнида, больше чем вполовину опустить хочет. Накажу, сам шанс дает. Полной мерой сучонка накажу».
– Рад бы, Колян, – вздохнул я вслух, – а не могу. Срубили моего Рубенса.
– Шутишь. Что за лох в лесу нашелся?
– Знающий нашелся человек. Посмотрел, сразу признал – Рубенс и уволок. Рта не раскрыл, чтоб торговаться. Не то что некоторые.
– Да какой это Рубенс – погань провинциальная! Кончай гнать!
– Вот. Темный ты, Колян. Сперва долго учиться надо, потом спекулировать. У тебя все наоборот.
– А то б ты Рубенса за пятисотку отдал! Понтярщик ты, не верю!
– Я сам не верил. А человек разобрался. После шапку снял и кланялся в пояс вот так – благодарил. И улетел с портретом как птица с веткой для гнезда. Рубенс не Рубенс, а что шедевр был – стопудово! Так что, иди с Богом, Колян. Фраернулся ты крупно, можно сказать, кинул сам себя.
Фыркнул он пуще прежнего на меня, на дородную Клаву Бочкину и на все близлежащие торговые ряды и захромал от меня с презрением, посмеиваясь и потряхивая крашеными своими перьями.
А мне что? Мне – ничего. Деньги в кармане – я в настроении.
Тем более что загнал я Коляну в голову гвоздь сомнения. Уверен был, что загнал, точно загнал, по самую шляпку, я Коляна как облупленного знаю. Пусть теперь с гвоздиком походит, подергается, что шедевр халявный упустил, пусть себя, дурака, поматерит с самого низу до самого верху.
Всю неделю я от этой мысли в приятном расположении пребывал, даже водочка не требовалась. Сашке своему, конечно, про удачу с Рубенсом рассказал, так он, паразит, одобрить-то одобрил, но потребовал с меня процент за свое творческое участие. Пришлось заплатить, законно.
Однако ж всё сладкое в рассказе на этом заканчивается. Дальше, как в плохом компоте, начинается мутная жижа на дне.
В субботу, как всегда, приезжаю на вернисаж к семи. Как всегда, еще в потемках, бреду на полусогнутых к своей присыпанной снежком собачьей будке.
И первый, кого я вижу в желтом пятне фонаря, оказывается кто?
Клава Бочкина? Нет. Сучонок Колян? Опять не угадали.
Первый, кого я вижу возле своей торговой точки, оказывается мой интеллигент в шапочке-самовязке и в ботиночках на пластике. Стоит себе, дрожит в ледяных сумерках, а под мышкой папочка.
Подхожу ближе. Губы у него прыгают, а в глазах вперемешку – то вина, то мольба. Ну, думаю, не иначе, как портрет будет возвращать. Ладно, решаю я, не убивайся, дорогой, приму я назад, все ж таки Рубенс.
Но тут мой интеллигент такое залепил, что даже я растерялся.
– Пожалуйста, извините, – сказал он, – но это все-таки работа не Рубенса. Я, знаете ли, всю неделю по разным музеям и экспертам ходил. Все, как один, сказали: не Рубенс. Поэтому прошу вас… примите портрет назад. Я готов нести потери в деньгах, но… пожалуйста, верните мне хоть триста долларов…
Вот те хрен – не болит, а красный! Выходит, он, блин, всерьез за четыреста баксов настоящего Рубенса покупал!
Я хотел загоготать, но что-то меня удержало.
В холодном рассвете я увидел перед собой несчастного и горестного человека.
Я вдруг увидел стоптанные, косые подошвы его недорогих ботинок, его застиранные трусы, заштопанные рубашки, плохую, невкусную еду, которую ему, против воли, каждый день приходится запихивать в себя. Я представил себе его жуткое, непреодолимой силы желание разбогатеть на Рубенсе, на шансе, который, как он думал, однажды в жизни выпадает каждому и который окончился таким крахом. И еще я почувствовал его кошмарный, удушающий страх, что последние, скопленные на счастливый случай деньги безвозвратно потеряны.
На меня смотрела бедность, которая съела в человеке интеллигента.
Бедный человек не может быть мыслителем, стало быть, не может быть интеллигентом, подумал я. Потому что сутки навылет, с коротким перерывом на бессонную ночь его мозги воспроизводят только одну мысль: где бы достать деньги? Мысль эта делается еще нестерпимей, она жжет как йод на свежей ране, если рядом спит любимая жена и беспомощный еще малец типа моего Сашки. Поэтому мы и крутимся, я мерзну и рву голос на вернисаже, он, где может, ищет своего Рубенса.