«Зачем вызвали?» – было первым вопросом, ответа на который отец не знал. «За что?» – было вопросом вторым, вытекающим из первого, ответа на него тем более не было, и отец, понятное дело, дергался.
И мама, конечно, тоже дергалась, мама мыла посуду и уронила в мойку чашку, и она разбилась – синяя, любимая, с медведем на ручке, бабкина еще, это я тоже хорошо помню. Особенно сильно она дергалась часов до двенадцати, пока отец не позвонил и не сообщил сумасшедшую новость, от которой задергался и я.
Моего отца, рядового инженера-наладчика автоматических линий по производству колбасы, с окладом в сто пятьдесят рублей посылали в командировку. На семь дней. Не куда-нибудь, как обычно, на Украину или в Сибирь.
Отца посылали в Париж, столицу самой Франции.
Посылали в классную капстрану, в составе рабочей делегации и за полный бесплатник! Обалдеть!
Я помню, что новость тряханула нас, как землетрясение.
«Ну и что? – как сейчас помню, разом утихомирила землю мама. – Париж так Париж. Чем он, в принципе, лучше солнечной Болгарии?»
И так просто она это сказала, что нам сразу стало спокойней. Действительно, отдыхал же отец на море в Болгарии – и ничего, вернулся без последствий. Даже к врачу не ходил.
Мама, конечно, делала вид. Потому что понимала, Париж – это чуть-чуть не Болгария. Что там, блин, есть Эйфелева башня, Сена, Пляс Пигаль и другие приятные манкости, что о Париже и говорить-то долго не надо, а надо лишь зажмуриться, растянуть губы в улыбке и слегка нараспев произнести: «Пари-иж…», чтоб в голове начали рисоваться картинки небывалых, праздничных грехопадений.
А еще, в отличие от Болгарии, в Париже можно было много чего прикупить, потому что Франция активно загнивала, а в странах, которые активно загнивали, почему-то было навалом всего – это я тогда уже знал.
В ту ночь сквозь наши несильно капитальные стены я подслушал, что отец с матерью не занимались, как обычно, любовью, но обсуждали в кровати разнообразные варианты покупок. Оказалось, что светлой мечтой отца был черный кожаный пиджак, который он видел на школьном своем дружке Васе Кузьменко, который несколько лет оттрубил водилой в посольстве СССР в Иране. Отцовскую мечту я, в общем-то, одобрил, тем более что по размерам я его уже догонял, мама же, по-моему, совсем неинтересно бредила тогда синей джинсовой юбкой как у ее главврача Беллы Златкевич, имевшей родственников в Канаде. Наконец, заговорили обо мне, я вжал ухо в стену и запомнил, что отец пообещал привести мне несколько новых монет и даже, если хватит денег, майку с надписью «Париж». Это была классная новость! Дальше пошло что-то неинтересное о сувенирах для родни, я оторвался от стены, двинул с радости кулаком подушку и заснул с приятными планами на последующую жизнь.
Но нельзя, нельзя, господа, в нашей стране строить планы. Страна не та. Она все планы опрокидывает или выворачивает так, что приводит нас самих в полнейшее изумление: господи, неужели мы планировали такой кошмар?!
И со мной в тот раз все произошло не по плану, а совсем даже наоборот.
Я помню, отъезд отца был назначен через десять дней, времени на сборы хватало, но чем ближе становился Париж, тем сильнее колотились родители. Прямо-таки черным кошмаром накрыли семью два вечных советских вопроса: «где взять деньги?» и «как провести их через границу?».
Мама с ее медицинскими мозгами быстро подсчитала, что положенных папе суточных едва хватит на совсем нежирное в Париже пропитание. Конечно, она, как все нормальные жены, собиралась снабдить его палкой сухой колбасы, банкой растворимого кофе и кипятильником, чтобы он ужинал в гостиничном номере и экономил на жратве и желудке, но понимала, что большой погоды такая пайка не сделает и проблему покупок не закроет. Что было делать героическим моим предкам? Франков, а тем более долларов в нашем доме сроду не водилось, а спрашивать их у знакомых моему партийному папе было не в жилу и опасно. Командировка по валютной статье могла получиться для него совсем в другую сторону, где нет ни кожаных пиджаков, ни синей джинсы, зато есть Сибирь, лесоповал и мороз под полтинник.
На моих глазах в доме разыгрывалась трагедия под привычным и неинтересным названием «Денег нет», в которой я – так я думал! – мог сыграть разве что второстепенную роль сочувствующего.
Но, черт возьми, оказалось, что мне была отведена роль главная. Почти что этого, короля Лира. В общем, мужика, который теряет все, что имел.
За неделю до самолета я пришел из школы и увидел, что родители сидят за круглым столом с вялыми как неудачные блины лицами. Я вспомнил, что с такими же лицами они сидели тогда, когда бабушка Вера в больнице отдала Богу душу, и понял, что ничего особо приятного от них сейчас не услышу. То есть морально я был готов к любой поганке.