Но то, что я услышал от мамы – отец сперва стыдливо молчал – меня просто уронило.
– Алеша, сядь, – вежливо сказала мама. И когда я сел, она сказала: – Мы подумали и решили попросить у тебя из коллекции Бородинскую медаль.
– Зачем? – задал я дурацкий вопрос, хотя сразу же обо всем догадался.
Они замахнулись на самое святое – на мой серебряный, мой большой юбилейный рубль, монету, выпущенную к столетию Отечественной войны 1812 года. Они хотели отнять любимую мою «Бородинку», на которую я и дышал-то с опаской, которая сохранилась в идеальном состоянии, за исключением небольшой вмятины на русте. Они просили не какой-нибудь павловский медный пятак или екатерининский рубль, который бы я без вопросов отдал. Они просили самую лучшую в моей коллекции монету, мою гордость и мой престиж среди пацанов, которую я по дурочке выменял у Ваньки Климова всего-то за три полушки Ивана Грозного плюс два запиленных битловых диска и которая, как я выяснил позже у нумизматов, стоила треть «Жигуля». И кому из них в голову пришла такая идея? Думаю, маме, она была талантливей папы.
– Сын, – продолжала мама, – папе в Париже понадобятся деньги.
Все точно. Монету хотят перетащить в Париж, там загнать и извести на пиджак, джинсу и прочие тряпки. Вот оно великое преимущество нумизматики, быстро сообразил я. Икону, картину или там серебряный самовар через границу не провезешь, повяжут. А монету, на здоровье, отец может спрятать ее куда угодно, даже в рот, все равно он неразговорчивый. Но я не дам!
– Пап, я только что ее выменял! – возмутился я, обращаясь к отцу. – Давай в другой раз, когда ты снова в Париж поедешь…
– Сын, – опередила отца мама, – другого Парижа не будет. Мы знаем жизнь.
– Пап, ну на фига тебе в Париже деньги?! – помню, снова обратился я к отцу, потому что знал: он мягче. – Жил же ты раньше без кожаного пиджака и ничего!
– Да, сын, жил, – вздохнул отец. – Но теперь хочу пожить в пиджаке, понимаешь меня, сын?
И так душевно он меня спросил, что я понял: дело дрянь.
– Кстати, – спросил отец, – откуда ты знаешь про пиджак?
– Догадался, – буркнул я.
– Сын, – сказала мама, – мы говорим с тобой как с сознательным мальчиком. Мы, как твои родители, могли бы, пока ты спишь или пребываешь в школе, просто изъять у тебя эту монету из кляссера и всё…
Не фига себе, методы – как в пионерлагере из тумбочек воровать, помню, успел подумать я.
– Я тебе полный комплект Битлов привезу, – смущаясь, добавил отец. – Могу еще и «Роллинг стоунз».
– Сын, ты член семьи, ты должен нам помочь, – заключила мама.
Я мог бы в тот момент соврать или закатить такую истерику, что они бы по мягкости своей и по любви ко мне отступили. Но я допустил ошибку. Я зачем-то посмотрел на них и увидел картину, которую помню до сих пор.
Оба находились в таком напряжении, будто для них решался вопрос жизни и смерти. Мама, уже прошедшая экватор, располневшая женщина с расцветающей сединой в волосах, сидела, опираясь на руки – плотно сцепленные, с побелевшими косточками пальцев; вероятно, так ей было легче сохранять хладнокровие. Могучий, красный от волнения отец, навалившись всем телом на стол, старался, как мог, избегать моего взгляда, для чего постоянно тер ладонью свой немаленький лоб. Помню, что наш кот Барсик, запрыгнул на стол и, нагло мяукая, прошелся перед ними; в другой раз он был бы неминуемо сброшен на пол державной хозяйской рукой, тогда же его такой вызывающий рейд по тылам остался без внимания, что, по-моему, удивило даже Барсика.
И я понял одну вещь.
Что им, моим родителям, перевалившим за сорок, было жуть как стыдно выпрашивать у меня монету, но у них просто не было другого выхода.
Жизнь шла на убыль, верой и правдой пахали они на страну, а возможности заиметь такую ерунду, как кожаный пиджак или синяя джинса, так от нее и не дождались. А им хотелось этого нестерпимо, как нестерпимо, до слез хочется в детстве иметь заводной автомобильчик или куклу, и когда такое желание сбывается, кажется, что счастье наступило навсегда.
Теперь я все это понимаю четко. А тогда… Я любил их, и я их пожалел.
Хрен с ней с «Бородинкой», подумал я, может, еще наменяю. Раскрыл кляссер и без паники и даже с улыбкой отдал отцу монету. Серебряное мое сокровище блеснуло для меня в последний раз и исчезло в родительской руке. Помню, как он стиснул мою ладонь, коротко обнял и снова спрятал глаза. А мать, она как мать, целоваться и в слезы.