В редкие вечерние часы организованных Игорем Николаевичем коллективных променадов по Парижу родителю никак не удавалось заскочить в магазин, где торговали монетами. Интересы крутых передовиков, которым ему приходилось подчиняться, не простирались дальше покупок на уличных развалах, и даже недорогой «Тати» был для них роскошью. И все же однажды, на пешем ходу отец углядел в витрине вожделенный свой черный кожан и в паузе очередного частого перекура своего соглядатая – нет худа без добра! – залетел в бутик.
У него было всего несколько минут.
Но будто ждал его этот пиджак – отец сразу это понял, едва хозяйчик, сообразительный молодой еврей, накинул пиджак ему на плечи и руки, казалось, сами скользнули в шелковые рукава, словно привыкли к ним за много лет. «Беру», – кивнул отец и тотчас, как верный супруг, вспомнил о маме. Кинул взгляд окрест и, о чудо, рядом с окном, за которым на тротуаре потягивал «Памир» Волкаевич (слава богу, «Памир» курится не так быстро, как «Мальборо»!) – отец, как снайпер, засек синюю джинсовую юбку, точь-в-точь такую, о которой мечтала мама.
Он не стал ее даже обмерять, хотя в кармане имел все в доскональности солидные мамины габариты. Он понял: сегодня его день. Он ткнул в юбку пальцем, и через мгновение она лежала в одном пакете с пиджаком. Остался последний, самый ничтожный нюанс. Натренированным движением пальцев родитель извлек монету из трусов и выложил на прилавок.
И слава великому, Богом избранному народу! Сообразительный еврей все моментально сообразил, поскольку имел лавку в туристском районе и к причудам туристов давно привык. Не задав ни единого вопроса, он взвесил монету на ладони, поднес ее к черным, как смоль, горящим своим глазам, понюхал, потому что знал запах серебра, и кивнул. И отец, как в детстве, почувствовал, что наступило абсолютное счастье.
С пакетом в руке он выстрелился из бутика как раз в тот момент, когда Игорь Николаевич, как человек из культурной страны, искал, куда бы приткнуть на парижской улице бычок.
– Что приобрели? – спросил он, сунув, в конце концов, бычок в карман. – Если, конечно, не секрет…
– От вас? Секрет? – попытался отшутиться отец. – Купил жене юбку.
– Ну-ну, – кивнуло недреманное око. – Поздравляю.
Это неопределенное «ну-ну» могло бы насторожить любого нормального человека. Но только не моего замечательного отца.
Он оставался абсолютно счастливым весь кончик того большого дня и даже ночь в номере, отравленном «Памиром». «Сработало, сработало, прошло!» – тихо радовался он. Осторожно, чтоб, ни дай бог, не нарушить храповецкий сон руководителя, он запускал руку в приоткрытый под кроватью чемодан, нащупывал грубовато мягкую джинсу юбки и прохладную скользкость кожи и млел, потому что послезавтра предстоял отлет на родимую сторонку, и он уже предвкушал и триумф семейной встречи, и видел себя в пиджаке, весомо шагающим по заводскому коридору к кабинету главного инженера.
И начало следующего дня не прервало в нем счастливой невесомости. Делегация, дружно стуча ложками, завтракала в ресторане отеля перед тем, как отправиться на последнюю экскурсию в Версаль. Отец и Игорь Николаевич делили не только кров, но и пищу, поэтому сидели за одним столом.
Отец рассказывал, что уже налил себе горячий кофе, основательно, густым слоем наложил на круассан повидло и распахнул рот, чтоб сделать добрый кус. Да так с распахнутым ртом и остался.
Потому что в зал ресторана вдруг вошел тот самый сообразительный молодой еврей, у которого родитель так удачно вчера… да-да, именно, тот самый. Еврей отыскал глазами прибалдевшего моего папаню и, душевно улыбнувшись, направил к нему стопы.
Инстинкт самосохранения подсказал родителю, что сейчас не время баловаться круассаном, и он закрыл рот.
Черт бы побрал этот Богом избранный народ!
На отцовскую беду еврей был не только сообразительным. Самый ужасный, можно сказать, национальный его недостаток заключался в том, что он оказался человеком порядочным. Сейчас поймете почему.
Сперва он сказал «бонжур» и «бон апети», и отец его понял и даже постарался улыбнуться.
Но потом, выпалив несколько быстрых слов, он крепко тряхнул вялую отцовскую руку и вложил в нее белый конверт. Отец ничего не понял, но кожей почувствовал, что попал в замазку. Зато все понял и тотчас перевел на русский так к месту пришедшийся за столом Игорь Николаевич.