Катерина Андреевна жадно вдохнула въ себя свѣжій воздухъ и сѣла, съ ужасомъ озираясъ. Снѣжная равнина разстилалась кругомъ; рядомъ съ Катериной Андреевной торчало взволнованное, но радостное лицо Глафиры, напротивъ сидѣла мужская фигура, закрытая до самаго лба медвѣжьей шубой. Тройка мчалась во весь духъ, и широкія сани, доверху наполненныя сѣномъ, покрытымъ ковромъ и подушками, ныряли въ ухабахъ или скользили по ровному мѣсту.
— Боже мой, что это такое? — проговорила Катерина Андреевна. — Гдѣ я, что со мною?
— У хорошихъ людей, матушка вы моя, радость вы наша свѣтлая, — отвѣчала Глафира, придерживая барыню за талію поверхъ салопа. — Я тутъ съ вами, Глашка ваша вѣрная тутъ, копье ваше неизмѣнное, не бойтесь, солнышко вы наше красное!...
— Да что же это такое? — повторила Катерина Андреевна, озираясь. — Меня похитили, увезли силой... Куда меня везутъ?
— Къ хорошимъ людямъ, матушка, къ хорошимъ людямъ.
— Не хочу я, пустите меня, пустите!
Катерина Андреевна рванулась было, но Глафира крѣпко держала ее поперегъ туловища, а ноги молодой женщины были плотно закутаны полостью.
— Пустите меня! — сильнѣе крикнула Катерина Андреевна. — Спасите, помогите, разбой!...
Скворчикъ сдержалъ лошадей и оглянулся.
— Сичасъ деревня какая то, баринъ, — проговорилъ онъ. — Намъ ее не миновать, а ежели сударыня кричать будутъ, такъ бѣды бы не вышло. Прикройте ихъ. Ты, ворона, убаюкай барыню то!
Глафира быстро приподняла воротникъ салопа и накрыла имъ голову Катерины Андреевны, а самое ее положила на подушки и ухватила обѣими руками. Чуть слышно продолжала вскрикивать Катерина Андреевна, а обѣ тройки съ гикомъ, съ посвистомъ гагайкающихъ людей пронеслись деревней, выѣхали за околицу и понеслись дальше.
Въ двадцати пяти верстахъ отъ имѣнія Коровайцева былъ постоялый дворъ, гдѣ дожидалась подстава. Совсѣмъ готовыя тройки ждали уже тамъ и во дворѣ постоялаго перешли всѣ въ другія сани, осторожно перенесли Катерину Андреевну и не болѣе, какъ черезъ пять минутъ, поѣхали дальше.
На разсвѣтѣ похитители и похищенная были въ имѣніи Павла Борисовича „Лаврикахъ“.
VII.
Задумавъ въ состояніи непрерывнаго „угара“ отъ вина и страсти дерзкое и безумное похищеніе Катерины Андреевны, Скосыревъ даже и не вѣрилъ въ возможность этого похищенія; не вѣрилъ до такой степени, что и не поѣхалъ въ „Лаврики“, а послалъ туда, „на всякій случай“, Матрену и Порфирія, давъ имъ приказаніе принять подневольную гостью, если она, паче чаянія, будетъ, беречь пуще глаза и сейчасъ же послать въ Москву „нарочнаго“ на самой рѣзвой лошади изо всей конюшни. Сдѣлавъ это распоряженіе раннимъ утромъ, лежа еще въ постели послѣ кутежа съ гостями, Павелъ Борисовичъ приказалъ позвать Шушерина.
Долго крестился около двери барской опочивальни Шушеринъ, нѣсколько разъ повторилъ: „Господи, помяни царя Давида и всю кротость его“ и вошелъ, робко ступая и кланяясь особенно низко и приниженно.
— Гдѣ Надька? — крикнулъ Павелъ Борисовичъ, приподымаясь съ постели.
— Батюшка, баринъ вы нашъ высокомилостивый, отецъ вы нашъ и благодѣтель...
— Гдѣ Надька? — опять крикнулъ Павелъ Борисовичъ, перебивая вступительную рѣчь своего управителя. — Ты у меня Лазаря тутъ не пой, каналья, а говори прямо, а то я тебѣ задамъ, старой лисицѣ? Гдѣ Надька?
— Сбѣжала, батюшка, сбѣжала!..
Шушеринъ опустился на колѣни.
— Не казните вы раба вашего, простите вы меня, окаяннаго, нерадиваго, нерадѣтельнаго! Недосмотрѣлъ, падзора надлежащаго не сдѣлалъ и убѣгла проклятая!... Батюшка, я чѣмъ свѣтъ былъ нонѣ у купца Латухина, тамъ ее думалъ найти, — нѣтути! Найдемъ, батюшка, сыщемъ, своими руками шкуру съ нея спущу!
— Сперва я съ тебя шкуру спущу, старая лисица! — грозно заговорилъ Павелъ Борисовичъ и спустилъ съ кровати ноги, попавъ ими прямо въ приготовленныя на коврѣ туфли. — Съ тебя я шкуру спущу! Ты что же за дурака меня, что ли, считаешь? Ты думаешь, что я не догадался, въ чемъ дѣло?
Павелъ Борисовичъ подошелъ къ Шушерину вплотную. Управитель дрожалъ всѣмъ тѣломъ и усиленно хлопалъ своими рысьми глазками.
— Ты самъ, каналья старая, помогъ ей бѣжать, разсчитывая на то, что я охотно уступлю этому купцу твоему состоящую въ бѣгахъ дѣвку и возьму тысячу двѣсти рублей, а ты получишь столько же или еще болѣе, ты такъ думалъ? Ты хотѣлъ обмануть и одурачить меня?
— Батюшка...
— Молчать! — на весь домъ крикнулъ Павелъ Борисовичъ, и звонкая пощечина огласила комнату. — Я тебя выучу, старый хрычъ, служить мнѣ вѣрой и правдой! Не выйдетъ по твоему, не выйдетъ! Со дна моря достану дѣвку бѣглую, отдеру, какъ сидорову козу, и отдамъ за послѣдняго мужиченку! Обманывать меня? Обманывать?