Черемисовъ крутилъ усы и не спускалъ глазъ съ Нади, а она стояла нѣсколько сконфуженная, покраснѣвшая и еще болѣе прекрасная въ своемъ смущеніи.
— Выкушайте вина, — предложила, наконецъ, невѣста.
— Благодарю васъ. Съ вами, если позволите, я выпью, а одинъ не стану, — отвѣчалъ Черемисовъ.
— Извольте, я выпью немного.
Надя налила въ рюмки малаги и взяла одну рюмку.
— Ну, поздравляю васъ, желаю вамъ счастія, — сказалъ Черемисовъ, чокнувшись съ Надей. — Что-жь, очень вы любите вашего жениха?
— Да.
— Вы гдѣ же съ нимъ познакомились?
Надя разсказала исторію своего знакомства съ Иваномъ Анемподистовичемъ, извѣстную уже читателямъ.
— И Скосыревъ отпустилъ васъ на волю? — спросилъ Черемисовъ, въ разсѣянности и волненіи выпивая рюмку за рюмкой то водки, то вина.
— Отпустилъ. Иванъ Анемподистовичъ получилъ уже изъ палаты вольную, и я теперь московская мѣщанка, а скоро вотъ и купчихой буду.
Надя улыбнулась.
— Да, вотъ оно что! — задумчиво проговорилъ Черемисовъ. — А видѣлъ васъ когда-нибудь Скосыревъ?
Надя подумала минутку.
— Нѣтъ, никогда не видалъ. Я вѣдь была не его, а его покойной тетушки, ему я по наслѣдству досталась. У тетки онъ не бывалъ, она сердилась на него за его кутежи, за слишкомъ веселую жизнь.
— Увидалъ, такъ не отпустилъ бы, — замѣтилъ Черемисовъ.
— Почему? — съ лукавою усмѣшкой спросила Надя.
— Да развѣ такую красавицу отдастъ кто нибудь добровольно? Доведись до меня, такъ я не отпустилъ бы за всѣ сокровища міра.
— Вы очень милостивы, сударь, благодарю васъ за похвалу.
Надя улыбнулась.
— Отпустили бы и вы, если-бъ узнали, что ваша крѣпостная любитъ не васъ, а другаго. Зачѣмъ она вамъ, ежели сердцемъ то своимъ она вамъ не принадлежитъ уже? Для тиранства, для муки не оставили бы, если душа есть.
— О, тутъ все забудешь! Я вымолилъ бы у нея любовь или силой взялъ бы, а ужь другому не уступилъ бы ни за что. Я такихъ, какъ вы, не видывалъ и среди барышень.
— Благодарю васъ, но признаю сіи слова за комплиментъ.
— Клянусь вамъ, что я говорю правду! Вы поразительно хороши!.. Скажите, вы учились гдѣ нибудь, воспитывались? Кто былъ вашъ отецъ?
— Отецъ мой былъ дворовый человѣкъ, а матушка жила при господахъ въ ключницахъ. Наша барыня очень любила насъ всѣхъ, хотя и была строга. Меня она особенно любила, учила грамотѣ, заставляла читать книжки, обучила вышиванью, вязанью, и даже компаніонка ея, француженка мадамъ Биго, обучила меня играть на клавикордахъ и немного говорить по-французски. Генеральша не имѣла дѣтей и насъ любила, какъ родныхъ.
Въ эту минуту дверь въ залу отворилась и вошла Маша съ блюдомъ, на которомъ дымился горячій ароматный пирогъ. Подойдя къ столу, Маша бросила бѣглый взглядъ на Черемисова и слабо вскрикнула, чуть не уронивъ блюдо. Не смотря на штатское платье, она узнала Черемисова, — хорошо врѣзалось ей въ память его красивое характерное лицо въ тотъ вечеръ, когда ее приводили къ Скосыреву.
— Что съ тобою, Маша? — спросила Надя.— Ты поблѣднѣла, дрожишь... Маша, не угорѣла-ли ты, милая, въ кухнѣ?
— Нѣтъ, она не угорѣла, — отвѣтилъ за дѣвушку Черемисовъ. — Она узнала меня, какъ узналъ ее я, но... но только я знаю ее за крѣпостную Павла Борисовича Скосырева, Надю, которую выкупилъ на волю купецъ Латухинъ. Ее приводили къ помѣщику Скосыреву въ то время, когда я былъ у него.
Надя поблѣднѣла, какъ полотно, и безсильно опустила руки.
— Не бойтесь! — подошелъ къ ней Черемисовъ. — Я васъ не выдамъ. Я сразу понялъ, въ чемъ тутъ дѣло, лишь только вы назвались мнѣ невѣстой Ивана Анемподистовича. Не бойтесь!
— Вы... вы знакомый Скосырева? — чуть слышно спросила Надя.
— Я его другъ, у него и познакомился съ вашимъ женихомъ. Не разсказывалъ ли вамъ вашъ женихъ о гусарскомъ офицерѣ, который способствовалъ тому, чтобъ васъ отпустили на волю?
— Да, да, говорилъ. Офицеръ привезъ Павлу Борисовичу какую то радостную вѣсть, и Павелъ Борисовичъ немедленно приказалъ выдать мнѣ вольную.
— Офицеръ этотъ былъ я, — сказалъ Черемисовъ.
Надя съ мольбой протянула къ нему руки.
— Такъ не выдавайте же меня, не погубите! Боже мой, я ничего не знала, я вышла къ вамъ, какъ къ постороннему, намъ сказали, что пріѣхалъ какой то помѣщикъ изъ уѣзда.
— Не бойтесь, — повторилъ Черемисовъ. — Вы почему же медлите свадьбой и не вѣнчаетесь? Обвѣнчанную васъ не отнимутъ, а вѣдь теперь можно еще.
— Да. Иванъ Анемподистовичъ отложилъ свадьбу до „красной горки“ потому, что у него умеръ родной дядя, и до масляницы не выйдетъ еще шести недѣль послѣ смерти дяди этого.