— Ты не долженъ трогать и его, — перебилъ Черемисовъ. — Ты ничего не слыхалъ отъ меня, ты долженъ все забыть, тогда только я остаюсь вѣрнымъ своему слову, а безъ этого я и не разсказалъ бы тебѣ.
— Хороша она, эта Надежда? — спросилъ Скосыревъ.
— Чудо, какъ хороша! Ты повѣришь, Павелъ, что я съ ума схожу по ней! Я ужъ и не понимаю, что это такое, право! Это, должно быть, напущено на меня, какъ вотъ „порчу“ въ народѣ напускаютъ, право!
— И ты уступаешь?
— Да, конечно, конечно!
Черемисовъ разгорячился, покраснѣлъ даже и подошелъ къ Скосыреву.
— Ну, зачѣмь она мнѣ, если она любитъ другого?
— Полюбитъ тебя. Всыпать раза три по полусотнѣ горячихъ, такъ всякая любовь соскочитъ! Что она, барышня, что ли? Хамка, такъ хамка и есть.
— Нѣтъ, нѣтъ, не говори о ней такъ! — замахалъ руками Черемисовъ. — Вообще будетъ объ этомъ, ни слова больше, прошу тебя. Оставь меня, голубчикъ: я усну.
Скосыревъ пожалъ руку гусара и пошелъ.
Въ самыхъ дверяхъ онъ столкнулся съ Катериной Андреевной.
— А я къ вамъ шла, — съ ласковою улыбкой проговорила она. — Хотѣла васъ звать чай пить и взглянуть, хорошо ли будетъ нашему милому гостю. Можно?
— Онъ спать хочетъ, Катенька.
— Ну, что за сонъ, на это ночь будетъ! Черемисовъ, — позвала Катерина Андреевна черезъ дверь, — идите чай пить.
— Съ ромомъ? — отозвался Черемисовъ.
— Съ чѣмъ вы хотите.
— Я рому хочу безъ всякаго чаю, — отвѣтилъ Черемисовъ, смѣясь, и вышелъ. — Спать было легъ, но слово „ромъ“ живо подняло меня, какъ поднимаетъ тревога боеваго коня.
— А ужъ будто бы мой голосъ не могъ васъ поднять и не произнося слово „ромъ?“ — кокетливо спросила Катерина Андреевна.
— Вашъ голосъ мертваго разбудитъ, очаровательная Катерина Андреевна!
За чаемъ говорили опять о московскихъ новостяхъ, строили планы. Скосыревъ надѣялся скоро покончить всѣ дѣла и устроить свадьбу сейчасъ же послѣ Пасхи, до которой оставалось уже немного времени.
Послѣ свадьбы молодые поѣдутъ заграницу и пробудутъ тамъ до зимы, а на зиму вернутся въ Москву, и сейчасъ же дадутъ большой балъ въ отдѣланномъ заново къ тому времени домѣ. Говоря обо всемъ этомъ, Катерина Андреевна оживилась, рисовала смѣлыя картины, мечтала, надѣялась пожить въ Петербургѣ и собиралась просить Павла Борисовича снова начать службу въ гвардіи, если только онъ не сдѣлается предводителемъ. Черемисовъ больше слушалъ, чѣмъ говорилъ, и пилъ стаканъ за стаканомъ пуншъ. Часу въ одиннадцатомъ онъ откланялся, отказавшись отъ ужина, и ушелъ спать. Катерина Андреевна скушала рябчика, запила согрѣтымъ краснымъ виномъ и ушла въ свою уборную сдѣлать ночной туалетъ. Наташа и еще другая дѣвушка служили ей, а Глафира собственноручно приготовляла душистую ванну для своей „матушки красавицы барыни“, засучивъ рукава и пробуя локтемъ температуру воды.
Сидя передъ большимъ зеркаломъ, въ бѣломъ кружевномъ пеньюарѣ, Катерина Андреевна любовалась собою и смотрѣла, какъ Наташа собирала ей волосы подъ гребень, расчесывая и помадя ихъ. Порою глаза барыни и горничной встрѣчались въ зеркалѣ, и тогда Наташа вспыхивала чуть замѣтнымъ румянцемъ и потуплялась, а Катерина Андреевна складывала губы въ улыбку и щурила глаза. Ей нравилось дразнить укрощенную фаворитку барина и она часто съ особеннымъ наслажденіемъ мучила Наташу, щеголяя своею красотой, обращая на нее вниманіе горничной.
— Посмотри, какіе у меня длинные волосы, Наталья, — говорила Катерина Андреевна, взмахнувъ головой и разсыпая до самаго пола роскошныя кудри свои.
— Да-съ, — глухо отвѣчала Наташа.
— У тебя тоже длинные и хорошіе, но свѣтлые, точно рыжіе. Тѣло вотъ у тебя очень бѣлое, ты, должно быть, „зарей“ умываешься. Правда?
— Нѣтъ, не умываюсь.
— Очень многія въ деревнѣ и среди простыхъ „зарей“ моются. Это трава такая есть — заря. Знаешь?
— Знаю-съ!
— А говоришь, что не моешься! Ха, ха, ха... Я ужъ вижу, что ты кокетка. Надѣваешь ты когда нибудь свой сарафанъ?
— Никакъ нѣтъ-съ. Теперь ужъ прошло время его надѣвать, не зачѣмъ.
— Почему же? Вотъ я какъ нибудь прикажу тебѣ надѣть и спѣть заставлю.
— Не пою ужъ я, голоса нѣтъ.
— Запоешь! Я попрошу тебя хорошенько, на колѣни передъ тобой встану. Споешь, если встану?
Наташа молчала.
— Глафира, — обращалась тогда Катерина Андреевна къ своей наперсницѣ, — Наталья Семеновна не отвѣчаютъ мнѣ, капризничаютъ, глаза страшные дѣлаютъ!
— Избаловали вы ее, матушка барыня, красавица наша, — отвѣчала Глафира. — Волю дали.
— А я могу и отнять. Какъ вы думаете, Наталья Семеновна, могу я отнять у васъ волю? Вы смотрите у меня, я не люблю, когда мои дѣвки очень носъ подымаютъ!..