— Сбѣжала, стало быть, она изъ вотчины-то? — спросилъ Шушеринъ, съ очень значительнымъ и важнымъ видомъ нюхая табакъ. — Неодобрительно, сударыня. За это вѣдь ихнюю сестру жестоко и основательно наказываютъ...
— Нѣтъ, батюшка, нѣтъ, не сбѣжала! — поспѣшно перебила Лукерья Герасимовна. — На это Ванюша не рѣшился бы. Ее бурмистръ отпустилъ, яко бы погостить къ роднѣ. Ванюша бурмистру то подарокъ отвезъ и деньгами тоже ублаготворилъ.
— Такъ-съ.
Шушеринъ наморщилъ брови.
— За сіе съ бурмистра будетъ взыскано, недосчитаться ему очень многихъ волосъ въ рыжей бородѣ его!
Старушка встала и поклонилась Шушерину низко, низко, коснувшись рукою до полу.
— Ужь простите вы его, Ефимъ Михайловичъ, за нашу вину, а я васъ всячески ублаготворю. Не стерпѣлъ, вишь, Ваня-то, ну, и поѣхалъ и умаслилъ бурмистра.
Обѣщаніе „ублаготворить“ моментально смягчило Шушерина. Онъ ласково взглянулъ на старуху и погрозилъ ей пальцемъ.
— Охъ, старица, какъ за подобное дѣяніе можетъ попасть и тебѣ съ сыномъ, и Надеждѣ! Почему же вы ко мнѣ не обратились? Скажи мнѣ Иванъ Анемподистовичъ, и я живо выписалъ бы сюда Надю.
— Боялся, что вы откажете, пока вольную баринъ не написалъ. „Не согласится, говоритъ, Ефимъ Михайлович, а ужъ послѣ того и я не посмѣлъ бы Надю увозить“.
— Такъ, такъ. Она гдѣ же?
— Въ мизининчикѣ живетъ, хорошій покойчикъ занимаетъ, а съ нею для компаніи Маша. Ожилъ съ той поры Ваня, другимъ человѣкомъ сталъ. Можетъ, это и послабленіе съ моей стороны, батюшка, да вѣдь одинъ онъ у меня, вся радость, вся жизнь въ немъ. Ну, и Надюша то дѣвица столь прекрасная, что я ее, какъ дочку, полюбила.
— То-то „полюбила!“ замѣтилъ Шушеринъ. — Вы вотъ полюбили, а мы возьмемъ, колодки на ноги набьемъ, какъ бѣглымъ полагается, да въ часть, да и того, чики-чики кузнечики!
— Ужъ простите, батюшка, не гнѣвайтесь, — опять поклонилась старуха. — Ублаготворимъ за все.
— То-то „ублаготворимъ!“.. Позовите сюда красавицу вашу.
— Сейчасъ приведу, батюшка, а только вы не пужайте ее очень то: больно ужъ робка она, нѣжна.
Старушка вышла и черезъ нѣсколько минутъ вернулась съ Надей. Позади ихъ, виновато опустивъ голову, шелъ Латухинъ. Дѣвушка была одѣта въ такое же простенькое платье изъ клѣтчатой холстинки, какъ бывало она одѣвалась у своей генеральши, но она пополнѣла немного, разцвѣла еще пышнѣе и блистала красотою поразительной; черная тяжелая коса ея массивнымъ кольцомъ лежала на затылкѣ, спускаясь на шею, и словно оттягивала назадъ красивую голову; маленькими и бѣлыми, какъ у барышни, руками она перебирала шерстяной передникъ, стыдливо и робко опустивъ глаза. Взойдя въ горницу, она шагнула было впередъ, видимо желая подойти „къ ручкѣ“ барскаго управителя, — городская и Лавриковская дворня всегда „подходила къ ручкѣ“ Шушерина, — но остановилась и издали поклонилась.
— А, Надежда Игнатьевна, наше вамъ почтеніе! — насмѣшливо обратился къ ней Шушеринъ. — Давно ли удостоили градъ Москву своимъ посѣщеніемъ и по какому виду проживать изволите? Изъ какой конторы и за подписью какого управляющаго отпускъ имѣете?.. Что же вы молчите, Надежда Игнатьевна?
— Ефимъ Михайловичъ, — дрогнувшимъ голосомъ заговорилъ Латухинъ, — не безпокойте Надежду Игнатьевну: не у нея отвѣта спрашивайте, а у меня. Силой я, безъ ея вѣдома и согласія, увезъ ее изъ вотчины и я одинъ виноватъ.
— То-то! — усмѣхнулся Шушеринъ. — Садитесь ужъ, женихъ съ невѣстой, значитъ, такъ тому быть должно. Будете, Надежда Игнатьевна, купчихой, такъ насъ, маленькихъ людишекъ, не оставьте. Садитесь. Угощай, Лукерья Герасимовна, будущую невѣстку.
Латухинъ и Надя сѣли.
— Шушеринъ — тиранъ, Шушеринъ — кровопійца, — заговорилъ управитель, гордый ролью благодѣтеля, — Шушеринъ — палачъ, а вотъ Шушеринъ то и пригодился. Шушеринъ строгъ съ негодяями и негодяйками, кои барской волѣ ослушники, барскаго добра не рачители, Шушеринъ баловства, шалости, тунеядства не любитъ и за оныя каверзы шкуру спущаетъ, а къ хорошимъ Шушеринъ хорошъ. Вотъ хоша бы взять ваше дѣло — кто такъ поступитъ? Своей шкурой не дорожу! Положимъ, вознагражденіе получаю, а все же великую послугу вамъ дѣлаю. Отпускаетъ баринъ Надежду за тысячу двѣсти рублей, а развѣ ей такая цѣна? Да показать ее сичасъ Отрыганьеву барину, который за красоту никакихъ денегъ не жалѣетъ и по всей округѣ у господъ помѣщиковъ хорошенькихъ дѣвушекъ для своего театра скупилъ, развѣ онъ такую цѣну за нее дастъ? Пять тысячъ, какъ единую копѣечку выложитъ! Вотъ вы и понимайте Шушерина, и цѣните его!