Я выкурила сигарету, втайне надеясь, что Асане, говорившей непривычно короткими фразами, надоест меня ждать, а потом снова пошла к удивленным взглядам и недоумению соседей по казарме. Они-то все стрелять умели.
Единственное, с чем у меня не было никаких проблем, так это с языком. Сааланик я знала, причем умела не только говорить - это-то в Питере уже мало кого удивляло, саалан обустраивались надолго, и программы интеграции запустил еще Гарант. Я еще и довольно сносно писала. Впрочем, радовало меня это недолго, ровно до того момента, как досточтимая, обучающая желающих стать Охотниками языку и культуре саалан, не поняла, что на ее диктантах я бью баклуши, а часть ошибок делаю нарочно. Для начала она пообещала меня за такое выпороть, но, наверное, я на нее как-то неправильно посмотрела, потому что, вместо того чтобы наводить дисциплину промеж меня своими силами, она в тот же день нажаловалась князю. Впрочем, если досточтимая ждала, что выпорет меня князь, то она ошиблась, потому что в ближайшую к тому дню нашу с ним встречу он сперва изо всех сил удерживал лицо, рассказывая о важности изучения чужого языка и культуры, потом не выдержал, рассмеялся и, махнув рукой, сказал, что тоже диктанты как-то не очень в школе любил.
Надо сказать, что после моего выхода из больнички меня вызывали к нему почти каждую неделю. Он предлагал мне чай или кофе, расспрашивал о делах в казарме, о самочувствии, рассказывал какие-то байки, которые то ли должны были меня веселить, то ли давать пищу для размышлений. Я не поняла смысла этих бесед, но чай и фрукты у князя были вкусные, советы он давал по делу, да и сидеть в кресле у камина куда как приятнее, чем слушать досточтимую. А вот с соседями по казарме откровенно не складывалось. Я не могла сказать ничего плохого, они были, как это назвала досточтимая, дружелюбны, но смотрели на меня то ли как на ожившего покойника, то ли как на кандидата в оные, особенно после явления достопочтенного Вейлина. Зачем он приходил, я так и не поняла. Наверное, утешение нес, или надежду, что там у них по религии положено.
Достопочтенный Вейлин действительно счел своим долгом навестить Медуницу, раз уж она не умерла, вопреки ожиданиям и прогнозам врачей. Как владеющий Искусством и житель империи, он не мог не радоваться такому исходу, не без оснований считая, что раз сородичи террористки проделали такое с одним магом, они с легкостью провернут это и с другими. Однако благо и надежда для саалан оборачивались горем для самой Алисы. Для нее было бы лучше умереть. Из докладов досточтимой сестры Эрие, опекавшей новобранцев из местных и знакомящей их с Путем, Вейлин знал, насколько непросто было и Алисе, и с Алисой. Девушка была послушна, даже слишком, она пыталась сделать больше, чем могла и чем позволяло ее здоровье, и, сталкиваясь с последствиями своей небрежности, огорчалась настолько, что начинала мысленно терзать себя сама, да так, что заболевала еще сильнее. И, что самое печальное, Эрие не могла ей помочь, как предписывали ее обеты, потому что свои думы и чувства Алиса держала в себе, отделываясь от досточтимой дежурными фразами, после которых продолжать беседу было бы пыткой для них обеих. Ее состояние выглядело абсолютно безнадежным. Выслушав досточтимую сестру в очередной раз, Вейлин даже сумел найти в себе сочувствие к девушке - и это после всего, что она сделала, и всех смертей, что она принесла как саалан, так и горожанам. Она не понесла наказания за свои преступления, и Вейлин считал это ошибкой князя, ведь местные стремятся быть законопослушными, и столь явное небрежение со стороны саалан их правилами очевидным образом поссорило имперскую администрацию с городом.
Не нравилось Вейлину и то, что Димитри дал Алисе свое кольцо. Пусть для непосвященных Алиса и считалась племянницей Лиски Рыжий хвост, а не ею самой, это решение рождало в глазах достопочтенного совершенно излишнюю двойственность. За деяния террористки должна отвечать ее семья - золотом, работой и кровью, а теперь получалось, что князь неизвестно почему решил вдруг не только взять на себя изрядную часть их обязательств, но и стал заботиться о младшем члене рода, запятнавшего себя преступлениями. Разумеется, Эрие не нарушала тайны конфиденции, так что прежде чем давать ей советы, стоило взглянуть на девушку своими глазами, как он уже сделал весной.
Вейлин застал Алису снова в санчасти. Ее принесли с кросса: она споткнулась, не смогла сразу встать и продолжить, и сослуживцы сочли за лучшее передать девушку врачам, хотя она и уверяла, что сейчас вот чуть отдышится и побежит дальше как ни в чем не бывало. Ее надежды явно не сбылись, и когда достопочтенный вошел в палату, Алиса безучастно смотрела в потолок, даже не повернув голову на звук. Вейлин сел на стул для посетителей. Понаблюдав немного за девушкой и совместив увиденное с рассказом Эрие, он пришел к выводу, что видит не человеческое существо, а оболочку без души и чувств, не способную осознать себя. "Жаль, - подумал он, - но убедить князя дать ей яд, чтобы прекратить ее страдания, не удастся". Вейлин накрыл ладонь девушки своей, и только после этого Алиса повернула голову и сфокусировала на нем взгляд.