На другом конце зала сидел Макс, развлекая компанию из недомагесс, парней Асаны и гвардейцев Дейвина. Я на пару секунд встретилась с ним взглядом и отвела глаза. А Лейд все говорил: что-то о князе, от которого все мои беды, о крае, о моей семье за звездами и жестоком выборе между "съездить навестить семью" и "продолжать быть Охотником", о пропадающих талантах и страдающем городе, об объективации, давлении и обмане. Я не повторила бы эту кашу даже под дулом автомата. Она убеждала и усыпляла, мотивировала слушаться Лейда или других из его Дома, но что-то было не так. Категорически, ужасно, непоправимо не так.
Князю не было выгоды оставлять меня. В их обществе без Дара я была никем и ничем. И он удивился, когда узнал, что со мной случилось. Все, что я знала сознательно, саалан узнали во время допросов. Все, что могли взять из открытой памяти, взяли, когда я пришла сама. Бережно, аккуратно и очень медленно, чтобы не приведи Пророк не создать ложных воспоминаний или галлюцинаций, - и опустошили до донышка. Меня берегли: ведь могли бы управиться за пару дней, как делают, если человек не нужен. Князь мог просто отправить меня туда, откуда я пришла. И все. А бывшие друзья по Сопротивлению меня бы сами на первом суку повесили. Какая нужда ему была запихивать меня в Охотники?! Слушать мои бесконечные жалобы, подсказывать, как лучше поступить и что делать, если уже прилетело. Даже сейчас князь подтрунивал над моим романом с Лейдом, но так делали все. И обидно не было! В том, что говорил Лейд, не было логики. Значит, это не могло быть правдой.
Осенью, когда Димитри первый раз закрыл попавшим под подозрение Святой стражи въезд в край, Вейлин пришел к нему, негодуя на его недальновидность. Достопочтенный посчитал, что князь своими решениями способствует распространению заразы, и попытался донести до него, что местные видят в его делах, особенно касающихся фонда "Память", следование интересам личной выгоды, начинают подозревать раскол и недобросовестность, что, в свою очередь, ничуть не способствует успеху общего дела - борьбе с явной и скрытой некромантией в крае. Димитри посоветовал ему вернуться к своим обязанностям и оставить заботы наместника самому наместнику, потому что протесты из Хельсинки и Стокгольма получает светская часть администрации, то есть люди Димитри. И именно они ищут, как закрыть потребности жителей края в лекарствах и иных товарах, которых те лишились из-за санкций. Разговор князь прервал довольно жестко, пообещав Вейлину напомнить в следующий раз причины санкций и попросить у Академии военных специалистов на замену тем местным, кого привлекли объявленные Эмерговым облегченные условия эмиграции.
И вот, к весне зерно, посеянное совместно с москвичами, наконец начало всходить. И в этот свой визит, и в предыдущие Димитри встречался не только с организаторами фонда "Память", но и с другими, как их тут называли, общественниками. Сугубо неофициально, скрываясь не только от досточтимых и других саалан, но и от официальных инстанций и прессы Московии. С этими людьми Димитри говорил не о культурных ценностях, а о куда более приземленных вещах - антибиотиках для больниц и госпиталей края, обеспечении гуманитарного коридора для больных, нуждающихся в лечении за его пределами, поставках лекарств в обход санкций и других столь же значимых вещах, не одобряемых по обе стороны границы.
Так что примерно в это же время, когда Алиса слушала, что Лейд думает про князя, Димитри сидел на кухне в квартире с высокими потолками, в которой стены комнат были сплошь заставлены книжными полками. Его кофе уже остыл, но это было неважно, он пришел в этот дом с деловым и очень приватным визитом. Днем он был в офисе фонда "Память" и подтвердил еще раз все договоренности об экспозициях питерских музеев. Их до лучших времен Димитри решил оставить в Москве, права на экспонирование и доходы от него получал фонд. Но это была официальная часть, а вечером князь и правление фонда подводили итоги зимних и осенних конференций. Получилось, на взгляд князя, хорошо: люди, конечно, негодовали, когда их останавливали на границе и не пускали в край, но они хотя бы остались живы, в отличие от их коллег, отклонивших предложение щедрых москвичей. Дело следовало продолжать, и решением стал цикл публичных лекций в Москве с приглашенными спикерами. Именно на это и должны были пойти деньги, заработанные фондом на организации выставок, а то, что останется, - на обустройство вынужденных эмигрантов в Московии. И самым сложным во всей этой истории будет уговорить ученых принять приглашения и выехать за границу края.