Генри Смит начал с бара «Тени минувшего». Собственно, так назывался один из рассказов Ефремова, идея которого послужила толчком для изобретения голографии. Смит же воспринял это как намек на то, что спиртные напитки в Городе-лаборатории для всех плывущих туда на работу как раз и будут тенями минувшего, ибо там введен сухой закон, «попирающий права людей, желающих выпить». «Такая фраза, пожалуй, понравится редактору, – подумал Смит и вздохнул: – В ледяном гроте в такой бар не зайдешь!»
Взгромоздившись на высокий табурет и заказав себе двойную порцию виски с содовой, он попытался заговорить с двумя хихикающими девицами. Они посасывали через соломинки кока-колу и косились на него.
К сожалению, девицы говорили между собой на тарабарском наречии, в котором лишь отдельные слова вызывали знакомые ассоциации с аптекой, клиникой или ботаникой. Смит понял, что бедняги болтают по-латыни! Ведь все направлявшиеся в Город-лабораторию за пару месяцев до отъезда должны были изучить этот мертвый язык модным «методом погружения». Надо же выбрать язык цезарей как международный вместо английского или в крайнем случае французского! Это в средние века монахи и всякие там «научники» в шапочках и мантиях писали трактаты по-латыни и вели между собой никому не понятные споры на том же языке.
Поистине нельзя ученых допускать ни к какому руководству! Но подлинная беда не в этой возрожденной латыни, а в том вреде для мировых рынков, который наносит дальнейшее существование Города-лаборатории.
Однако новая группа «подледных поселенцев» бездумно направляется сейчас туда.
– Не говорит ли господин по-русски? – спросила рыженькая.
Генри Смит обрадовался. Недаром он изучал этот трудный язык. Девушки могли кое-как объясняться на нем.
Одна из них отправилась из Индонезии, другая – из Израиля.
– Ну как, красавицы? – подмигнул Смит, привычно вступая в свою роль. – Что дома не сиделось? Или безработица всех ухажеров… как это сказать? – проглотила, съела, слизнула?
Девушки фыркнули в свои бокалы.
– Не только это, господин, – сказала рыженькая израильтянка. – В Городе Надежды есть надежда…
– Какая надежда?
– Бомбы не будут взрывать, война не грозит у самого порога дома.
– Если война будет в мире, то и Городу Надежды придется несладко, – опять подмигнул Смит.
– Не будет войны во всем мире, – вспыхнула черноволосая бронзовокожая индонезийка. – Несладко не будет! Не будет!..
– Поди, на женихов у вас там надежда? – с ухмылочкой продолжал Смит, сворачивая в прежнее русло разговора.
– Женихи тоже, – засмеялись девушки.
– Мало, что ли, своих парней? – спросил Смит, пересаживаясь на табурет поближе.
– Парней мало таких, – отрезала израильтянка, – которые готовы на все, чтобы жить как в будущем.
– Ого! – заметил Смит, сползая с табурета.
Охота продолжать разговор на тему о будущем, и наверняка коммунистическом, у него отпала.
Он стоя допил свое виски и с испорченным настроением перешел в гостиную, оформленную в древнем эллинском стиле – мрамор, античные статуи, фрески – и носившую название «Таис Афинская».
На памятной доске Смит прочитал, что роман Ефремова с таким названием повествует о блистательной гречанке, которая прошла с Александром Македонским его победный путь, стала египетской царицей и жрицей тайного храма, а потом по доброй воле отправилась в древний город-коммуну Уранополис, где создавались устои будущего человечества.
Генри Смит поморщился. Коммунистическая пропаганда!
«Уж не смахивает ли Город Надежды на современный Уранополис? – ожгла Генри Смита мысль. – Надо взглянуть на дело и с этой стороны».
В эллинской гостиной так нужных Смиту членов Особой комиссии он не нашел. Наступило время обеда. На лайнере имелось два ресторанных зала. Один назывался «Лезвие бритвы», как и произведение фантаста, философски осмыслившего нравственную и физическую красоту человека. Другой – «Туманность Андромеды».
Этот роман Генри Смит читал, возмущаясь тем, что русский фантаст представил грядущее не только как всеобщий коммунизм на Земле, но и как «Великое кольцо» внеземных цивилизаций, объединивших высший разум на тех же принципах.
Насмешка судьбы! Генри Смиту пришлось не только плыть на фантастическом лайнере, носящем имя коммунистического фантаста, но и обедать в зале, названном в честь коммунистического будущего.