– Иесуке Танага, стажер.
– Вы японец? – по-японски спросила Аэлита.
– О! Неужели вижу соотечественницу! – обрадовался стажер. – Я и в мыслях не мог этого допустить, извините, хотя первое впечатление было именно таким.
– Нет. Я не японка, но рада говорить на вашем родном языке. Что с академиком Анисимовым? Расскажите мне и, если можно, проводите меня к нему.
– Все очень серьезно, молодая госпожа. Следуйте за мной. Очень серьезно и загадочно. Положительные эмоции, которые, надеюсь, вызовет у него ваше появление, весьма желательны.
Аэлита шла с японцем по светлому коридору. Встречались медицинские сестры со сложными белыми сооружениями на головах. Они пытливо смотрели на Аэлиту и стажера, быть может, замечая их внешнее сходство. Кого-то катили на носилках с колесиками. Японец ввел Аэлиту в просторную палату. Много света. Все белое. Цветы. Высокий потолок. По стенам какие-то провода, и трубы, очевидно с кислородом, подведены к трем кроватям.
Аэлита в ужасе посмотрела на одного из больных и едва узнала Николая Алексеевича. Во всяком случае, двое других незнакомы: лысый и седой старик и полный бородатый человек средних лет. Все с закрытыми глазами. Без сознания или спят?
Аэлита осторожно села на стульчик в ногах Анисимова, закутанного одеялом под самый подбородок, непривычно небритого. Черты лица его обострились и стали более обычного напоминать иконописный лик, потемневший от времени.
В коридоре японец успел сказать Аэлите, что неизвестная болезнь поразила более десяти участников симпозиума, но никто из жителей городка не пострадал. Ведется расследование, проверяется пища в отеле, где происходил симпозиум.
– Есть смертельные исходы? – в тревоге спросила Аэлита.
– К сожалению, молодая госпожа. Два профессора умерли: бразилец и шотландец. И трое в тяжелейшем состоянии. Все они в особой палате, куда мы идем: немецкий инженер и два академика – французский и ваш.
– Как же он? Как?
– Будем надеяться на его могучее сложение. Если не считать француза господина Саломака, то оба других – тяжеловесы, я полагаю, в прошлом спортсмены. Однако неужели вы никогда не были в Японии, извините? Как вы позволите называть вас?
– Аэри-тян. Японский язык напоминает мне счастливые дни моего детства. Но Японии я не видела.
– Я был бы рад открыть вам свою дверь, отодвинуть ширму и усадить на циновки.
Аэлита кивнула. Они входили в особую палату.
Японец пообещал, что поедет сейчас сам в лабораторию, где проверяют продукты несчастливого, по его словам, обеда ученых.
Николай Алексеевич открыл глаза, увидел Аэлиту. Зрачки его расширились. Он попытался приподняться, но Аэлита бросилась к нему, мягко прижала его голову к подушке и спрятала свое лицо у него на груди. Он высвободил руку из-под одеяла, погладил ее волосы, пахнущие чем-то нежным, свежим…
Двое других больных приоткрыли глаза.
– Николай Алексеевич, родной, что же это вы! Я все, все сделаю, чтобы поднять вас на ноги!
– Гадкое это занятие, – слабым голосом отозвался Анисимов. – Уж больно дурно здесь пахнет.
Аэлита поняла, что Николай Алексеевич хотел бы шутить, но говорит, по существу, вполне серьезно, очевидно, стесняясь проявлений своей болезни. У него был озабоченно-виноватый вид.
– О, добрая фея! – грассируя, сказал на русском языке французский ученый.
– Простите, господин академик, – обернулась к нему Аэлита. – Я не знала, что вы говорите по-русски.
– С русскими дружба в концлагере. А потом ваш дед.
– Увы, Мишель, – вмешался Анисимов. – Это не внучка, а лишь моя ученица.
– Все равно, зависть, мой друг! Мои ученики не доехали из Парижа, который ближе Москвы.
– Если позволите, господин академик, я постараюсь заменить их. Стану ухаживать и за вами… И за вами, – обернулась она к третьему больному, бородатому немцу. И повторила кое-как последнюю фразу по-немецки.
– О, данке шен, данке шен, фрейлейн! – отозвался тот. – Мне очень надо подняться, чтобы разбить кое-какие медные химические лбы!
Анисимов перевел Аэлите слова немца, но смысл их все равно не дошел до нее сейчас. Поняла, но много позднее.
Аэлита вступила в свои новые обязанности.
Приходили сестры, давали лекарства: антибиотики, антибиотики! Аэлита знакомилась с предписаниями врачей и процедурами, за которыми взялась следить.