– Как неудачно и, главное, не ко времени произошло все это у вас с супругой, – сетовал он. – Впрочем, давайте спокойно разберемся: кто выгнал ее из дому? Кто подал в суд на развод? Ведь не она же! Так за кем следующее слово? Вот то-то! Почему бы вам, Юрий, не принять «заблудшую» жену обратно? Это будет вполне в библейском стиле. Так сказать, принять в лоно семьи обратно! Ведь у вас сын!
Мелхову доводы эти показались убедительными, в особенности же то, что через Аэлиту удобнее всего завязать отношение с академиком. Что же касается неудачного письма в Академию наук (черт попутал его прикинуться обиженным человеком! Тьфу!), так можно прямо и честно осознать свои ошибки и перед всеми извиниться. («Поклон спину не тянет!»)
Смит говорил, что если академик Анисимов по-настоящему деловой человек, то поймет выгоду установления отношений с Мелховым. Во-первых, отметание всяческих слухов, связанных с подчиненной, во-вторых, Мелхов, вполне вероятно, возглавит производство искусственной пищи – и, возможно, на многих заводах. Отношения вполне могли быть «взаимно выгодными»!..
Всего этого Юрий Сергеевич не успел рассказать матери.
Появился брат Аэлиты Спартак! Не придумаешь лучшего повода для примирения с Аэлитой. Ну и для свидания с Алешей, с которым повидаться отец так и не удосужился.
На столе появилась бутылка. Юрий Сергеевич решил угостить солдат на славу. Матери сын успел шепнуть, что «так надо».
Юрий Сергеевич считал, что умеет разбираться в людях, видит их насквозь – «рентгенизирует». Этот простак Спартак, по всей видимости, «рубаха-парень», кристально чист, как реторта перед употреблением, незамутнен правдой жизни, знал свое «ать-два» и носился с какими-нибудь романтическими идеями, вроде отца, выдумщика нелепых имен.
– А в вас есть что-то легендарное, от самого Спартака. Я гляжу на вас, а вижу вождя гладиаторов! Ваш папа очень мудро давал такие имена детям: Аэлита, Спартак! Очень романтично!
– Нормально, – заверил Остап, наливая еще по рюмочке. – Спартак – это что-то так: папаша наверняка в болельщиках хоккейной команды ходил.
– Ну что вы! – воздел руки к потолку Мелхов. – Именно вождь гладиаторов, и никто больше! Разве я не прав, Спартак Алексеевич?
– Зовите просто Спартаком. По отчеству непривычно, хотя отец у нас замечательный.
– Я знаю, что замечательный. И в вас и в Аэлите чувствуются его черты. Романтизм, прямота, честность…
– Да что вы, право! Отец одно, а я совсем другое.
– Не скажите, не скажите. Вот я предложил переговорить с кем надо насчет вашего поступления в вуз, – чего греха таить, там при поступлении списочки в ходу, – так вы и слушать не захотели.
– Да и не надо! После армии мы и так преимуществом пользуемся. А вот окажусь ли подготовленным – тут вся загвоздка.
– Так я помогу вам, Спартак! Какой разговор! Математика, физика – это же моя стихия!
– Спасибо. Вот не думал.
– Он думал. Я его продам и все выложу, – вмешался все более хмелевший Остап. – Мы хотели сперва на Урал податься, на заводе годик-другой поднатореть. Отец там, ну и другие прочие…
– И как же?
– Так других прочих не оказалось, – расхохотался Остап. – Не дождались, в град-столицу учиться двинулись. Вот и мы за ними.
– Вот как? И много этих остальных прочих?
– Одна-единственная.
– Замечательно! Люблю настоящего мужчину! Еще рюмочку за нее, прекрасную незнакомку. Не осмеливаюсь спросить имени.
– Имя обыкновенное – Тамара, – смущенно выговорил Спартак.
– Зато фамилия необыкновенная, – вмешался Остап. – Если «идзе» обыкновенным считать, так она – Неидзе. Могла бы в сам стольный град Тбилиси податься, к родственникам всесильным, а она в Москве очутилась ради служения искусству.
– Художница, – пояснил Спартак.
– Даже меня рисовала в классе. Правда, карикатуру для стенгазеты. Это все брызги, но, говорят, похоже.
Юрий Сергеевич рассмеялся:
– До чего же, Остап, вы хороший друг. Несмотря на злую карикатуру, отправляетесь за тридевять земель с другом, чтобы догнать жрицу искусства.
– Вот-вот! И я ему то же твержу! Цени друга! А мы с ним вместе и на суше, и в море, и в воздухе испытаны.
– И в воздухе?
– Самое что ни на есть пустяковое дело, – продолжал Остап, зорко следя за хозяином. – Для нас с парашютом в затяжном прыжке чесануть, все равно как вам – в курительную комнату.