В глазах темнело, я услышал звонок колокольчика и как хлопнула дверь. Кассир подбежал ко мне, а я протянул руку к шкафу. Конторские следаки должны понять.
Даже если враги забрали один диктофон с тела, всё равно должны найти второй и другие следы моего расследования.
Ведущий программист, сидящий в глухой деревне, о котором все думают, что он в отпуске, и мои записи — всё они не могут уничтожить.
Что-то должно остаться. Я оставил много зацепок.
Но так и не узнаю, закрыл ли Олег хвосты по сессии. И кто покормит собаку на даче?
Дальше я не слышал почти ничего, разве что пацан-кассир истерично кричал, звоня в скорую.
Мне стало легко, и боль ушла совсем…
Но затем я услышал сильный звук удара где-то далеко и визг тормозов, а тело словно налилось свинцом.
Будто я хотел взлететь, но что-то меня удержало, а в ноге и в голове появилась сильная боль. Совсем не там, где в меня стреляли…
Тем временем
— Ты зачем, баран, стрелять начал? Ножом надо было!
Мужик в сигнальном жилете сидел на пассажирском месте, морщился от боли, придерживая правое плечо. Рука согнулась там, где не должна.
— А чё мне делать-то было, придурок? — водитель постоянно смотрел на пассажира. — Ты чего сам затупил? Тебе же говорили, что он опасный. А ты — лоханулся!
— Да думал, что он козёл старый, немощный, а он, походу…
— Так слушать надо было, что тебе говорят. Чекист же это! А ты…
— Грохнули зато. А остальное… Ты чё⁈ Тормози! — вдруг заорал пассажир.
Водитель нажал на тормоза, но было слишком поздно.
Переходящий дорогу парень, кативший самокат, парень посмотрел на машину, вытаращил глаза и приоткрыл рот.
После раздался удар — парня подбросило на капот, голова с силой ударилась в лобовое стекло, которое тут же покрылось густой сетью трещин. Машина раздавила самокат, проехала ещё и врезалась в какой-то столб.
Оба киллера переглянулись. Тачка заглохла, под смятым капотом что-то зашипело и задымилось, а тело слетело куда-то в сторону.
— Нет, ты точно решил всё похерить, — сказал тот, что со сломанной рукой.
Он с трудом открыл дверь, неловко вылез и побежал по улице. Водитель чертыхнулся и побежал в другую сторону, матерясь про себя, что всё пошло совсем не так с самого утра…
Какое-то время спустя
Сначала мыслей не было совсем. Только какие-то звуки, шумы. Будто кто-то говорил со мной, но я не понимал ни слова.
Потом мелькали образы. Белый свет, чьи-то лица, склонившиеся надо мной, затем белые стены и потолок. Была слабость, иногда боль.
Затем мысли возвращались, становились плотнее. Самая первая — что я не умер. На ад это место не похоже. Я всегда думал, что ад — это не котлы и черти, которые тыкают грешников вилами.
Ад — это грязь, трупы, обугленные здания и сгоревшие танки. Вечный бой бесконечной войны, которую я впервые увидел в командировке в январе 95-го, а после видел неоднократно.
И это не рай, туда нашего брата пускают неохотно. Разве что был какой-то особый рай для чекистов, где на входе сидел Железный Феликс и строго спрашивал: святой ты или подлец? Ведь, по его мнению, только такие могли служить в органах. А после проверял, насколько холодна твоя голова, насколько горячо твоё сердце и насколько чисты твои руки.
Потом мысли пошли более приземлённые, чёткие и понятные, о деле. Хотелось понять, нашёл ли кто-то диктофон или нет. А что остальное? Второй телефон, ноутбук, прочая техника, документы? Что из этого нашли?
А сбежавший программист? Ему заплатили огромную сумму в криптовалюте, но он испугался, что его убьют, а я его спрятал, как важного свидетеля. Вышли ли на него?
И сможет ли кто-нибудь раскрыть заговор? Ведь дело касается не только системы управления дронами, на самом деле это ширма. Суть проекта намного сложнее, и его хотят использовать против нас.
Вот эта мысль меня подцепила, и я начал думать на всю катушку. Нужно раскрыть заговор. Вот что меня держит в этом мире.
Я был в реанимации. Я чувствовал, как мне втыкают капельницы. Видел медсестёр и врачей в масках, склонившихся надо мной. Они что-то говорили, но я не мог разобрать.
После я лежал голый под тонкой простынёй, и мне было холодно. Впервые в жизни, потому что до этого никогда не мёрз.
Со мной говорили, но я не мог ответить, не слышал слова. Не видел знакомых лиц.
Жена не приходила — мы давно развелись, лет десять назад. Сын даже не берёт трубку, зачем ему приходить ко мне в больницу? А старший сын… старшего сына больше нет. Я надеялся, что увижу его. Возможно, когда-нибудь позже, когда меня не будет держать этот груз, что не дал умереть.