Последние слова он произнес тоном, исключающим всякие сомнения на мой счет. Я выждал небольшую паузу, дав возможность профессору сорвать аплодисменты бабки, совершенно обезумевшей от восхищения, после чего спокойно сказал:
– Какую мрачную картину вы нарисовали. Тогда уж лучше без машины… Лучше пешком ходить, чем падать от изнеможения.
– Вот! – победоносно завопил Кузнецов. – А иначе, мой юный друг, никак, никак, никак не получится!
– Почему же? – невинно спросил я. – А если жениться? К примеру, обольщу вашу дочь, женюсь на ней – и дело, можно сказать, в шляпе.
Катя прыснула, а ее домочадцы остолбенели. Кузнецов явно не ожидал такого оборота.
– У вас и связи имеются, и денежки водятся! – Тут я подмигнул Марии Викторовне. – Не захотите же вы сделать несчастною жизнь единственной дочери! Прошли те мрачные времена, когда бесноватые феодалы выгоняли детей из дому. Найдете же вы возможность и в институт меня пристроить, и потом тепленькое местечко выхлопотать, и квартирку купите. Что вам стоит? Напишете лишнюю книжку – и готова жилплощадь. – Я сделал паузу, посмотрел прямо в глаза Агнессе Ивановне и рявкнул что было мочи: – А?! Агнесса Ивановна, а?!
Бедная старуха вздрогнула и открыла было рот, но так ничего и не сказала.
– Вон! – закричал профессор. – Вон!
– Сеня, Сеня! – бросилась к нему Мария Викторовна. – Успокойся!
– Безобразие! – наконец-то выговорила Агнесса Ивановна.
– Зачем вы так, Иван?! – сказала Мария Викторовна, пытаясь удержать мужа.
– А что вы сами к нему пристали? – вступилась за меня Катя.
– Во-он!
– Безобразие!
Тут началось подлинное безобразие. Профессор схватил меня за шиворот и стал выталкивать в прихожую. Я сопротивлялся как мог, вцепившись в косяк дверей, но он, конечно, был здоровее, да еще эта Агнесса Ивановна все щипала меня за пальцы. Кончилось тем, что меня вышвырнули в прихожую, а оттуда я вылетел на лестничную клетку. За мной последовала моя куртка, и дверь захлопнулась. Я стал одеваться, прислушиваясь к крикам в квартире. Вдруг дверь опять открылась, но я уже сиганул по лестнице вниз, опасаясь кулачной расправы. Катин голос остановил меня.
– Вань, постой! – кричала она.
Я замер на первом этаже, готовый спасаться бегством в случае подвоха. Появилась Катя. Она была растрепана, но глаза ее сияли. В руках она держала белый пакет.
– Вот здорово! – сказала Катя.
– Ничего хорошего не вижу, – сказал я. – Еще на работу сообщит…
– Не сообщит. Вот тебе рукопись. – Она протянула мне пакет.
Я взял его, проверил содержимое и кивнул.
– Куда ты сейчас? – спросила Катя.
– В редакцию.
– Знаешь, что, дай мне свой телефон. Я позвоню тебе вечерком – расскажу, как и что.
Я пожал плечами, как будто мне было все равно, и продиктовал номер.
– Ну, я побежала, – проговорила Катя. – Ой, что там делается! Потрясающе! – Она поднялась на несколько ступенек и обернулась ко мне. – А ты смешной, – сказала она. – Ты мне нравишься.
Мамы дома не было. На столе я нашел записку: «Ваня, я на родительском собрании. На плите – котлеты. Разогрей. Целую. Мама». Я пошел на кухню, посмотрел на котлеты, но есть не стал и вернулся в комнату. Зазвонил телефон:
– Позовите, пожалуйста, Ивана.
По голосу я узнал Катю.
– Это я, Катя. Привет.
– Привет.
– Ну, как дела?
– Всё нормально.
– Чего там отец твой?
– Да ничего, в порядке. Покричал, конечно, немного, а потом успокоился. Мама сказала, что ты оригинал.
– Серьезно?
– Да, ты, как ни странно, ей очень понравился. Так что ты не волнуйся, на работу тебе отец не будет звонить.
– А чего мне волноваться? Я лицо не ответственное.
– Ага, ты скорее лицо безответственное, – засмеялась Катя. – Но все равно не хотелось, чтобы у тебя были неприятности.
– Спасибо. Ты что завтра делаешь? – спросил я.
– Утром учусь, а вечером ничего вроде.
– Может, встретимся, сходим куда-нибудь?
– Давай. Во сколько?
– На Маяковской, у памятника. Подгребай часикам к семи. Устроит?
– Устроит.
Я повесил трубку. На улице уже совсем стемнело. Далекие и близкие огни заполнили черный проем окна. «Что-то матери долго нет», – подумал я. В голове опять заварилась какая-то каша. Вдруг стало грустно. Захотелось что-нибудь немедленно предпринять. Я достал из шкафа свой лучший костюм, сшитый по случаю выпускного вечера, и белую рубашку. Одевшись, включил магнитофон и подошел к зеркалу. Левую руку я поднес ко рту, как будто в ней был микрофон, правой поддерживал воображаемый шнур. Поймав ритм мелодии, я стал покачиваться, беззвучно раскрывая рот. Стены комнаты расползлись, пол провалился куда-то, и, выброшенный на сцену огромного концертного зала, я под рев многотысячных зрителей исполнил самую популярную песенку года. Исполнил под восторженный свист покоренного зала, чувствуя, как тысячи глаз размылись слезами безумного обожания. И я, заключенный в перекрестке софитов, торжествовал победу над этой исступленной вакханалией…