Звонок в дверь прозвучал, будто выстрел в спину. Словно застигнутый на месте преступления, я бросился к магнитофону, выключил его, и тишина обрушилась на голову, как поток холодной воды. Взволнованный, я открыл дверь и увидел соседа Никифорова с ребенком на руках, которого, судя по всему, только разбудили; он тер глаза ручонками, довольно бессмысленно озираясь по сторонам.
– Здрасте, – сказал я.
– Посмотри на ребенка, – сурово потребовал Никифоров.
– А в чем дело? – полюбопытствовал я, внимательно осмотрев малыша.
– Ничего не замечаешь? – спросил Никифоров. Я вторично осмотрел дитя и, не найдя никаких особенных изъянов, покачал головой:
– Да вроде все в порядке.
– Та-ак! – сказал Никифоров и, встряхнув ребенка, забормотал: – Ничего, пусик, ничего… Та-ак, – повторил он снова, обращаясь ко мне. – А головка дергается – это тоже порядок?! Да? Ребенок от твоей музыки, можно сказать, ненормальный растет! Это как, порядок?
– Да что ты ему объясняешь, бесстыднику? – закричала жена Никифорова, выбежав на лестничную площадку и вырывая ребенка из рук мужа. – Ничего, пусик, – заговорила она, раскачивая его на руках, – мы найдем на него управу! Мы его в милицию!.. Мы его!..
Малыш, видимо, растроганный всеобщим вниманием, действительно заплакал.
– Вот! – воскликнул Никифоров. – Во-от! Видишь, до чего довел ребенка! Ишь, моду взял – на полную катушку магник заряжает! Что из него теперь вырастет, когда он с ранних лет оглушенный растет?
– Должно быть, ничего хорошего, – согласился я.
– Как это? – удивился Никифоров.
– Так ведь головка дергается, – пояснил я и для наглядности сам задергал головой. Заметив это, юный Никифоров вдруг перестал плакать и с интересом воззрился на меня.
– Издевается, – убежденно сказала его мамаша.
– Самый умный, – решил ее супруг.
– Гу-гу! – закричал их сын, смеясь и хлопая в ладоши.
С трудом переставляя израненные, стертые ноги, я шел вверх. Пот тонкими струйками стекал из-под шлема на лицо, разъедал глаза и щипал опаленную солнцем, искусанную комарами, расцарапанную кожу. За спиной я слышал тяжелое дыхание своего отряда. А впереди была вершина, до которой оставалось не более ста шагов. Я остановился, и отряд в тот же миг застыл на месте. Вглядываясь в обросшие, худые лица солдат, я с трудом узнавал их: Диего, Хуан, Родриго… Они смотрят в мои глаза, надеясь найти в них избавление от всех несчастий, постигших нас в этом походе. Еще сто шагов… Я пройду их один. Сам. Обратив лицо к вершине, я отбрасываю шлем в сторону и обнажаю меч, будто иду в бой. Я поднимаюсь, чувствуя, как эта кучка больных и грязных людей, более похожих на нищих, нежели на солдат, пристально следит за каждым моим движением. Я иду к вершине. И в тот момент, когда я ступаю на нее, до меня доносится далекий, но неумолкающий шум прибоя. Я ощущаю запах морской волны, дуновение свежего бриза. Я вижу бескрайнюю голубую гладь, сверкающую под солнцем. Это океан. И, воздев меч к небу, я кричу так громко, как только могу. Кричу, чтобы слышали солдаты и индейцы, конкистадоры и миссионеры, ученые и мореплаватели, короли и королевства, все мужчины и все женщины. Кричу о том, что я, первый из всех, увидел этот Великий Неведомый Океан. И пока солдаты в безумном восторге спешат ко мне, я его единственный и полноправный владелец. Я – Васко Нуньес де Бальбоа…
Сон сковал глаза. Уступая ему, я простился с человеком, пронзающим небо серебряным клинком своего меча.
Каким же был этот миг? И был ли вообще?
Шел пятый час, и я, памятуя о свидании с Катей, хотел, по образному выражению Зиночки, отчалить из гавани. Степан Афанасьевич протянул мне большой конверт.
– Вот, брось пакет в почтовый ящик – и свободен, – сказал он.
– Что это?
– Фантастический рассказ. Плохой. Печатать не будем. Еще вопросы?