Но когда судьба дает человеку или не совсем человеку какую-то силу, она отнимает что-то. Так, например, Мэтт Марсер не мог научиться боевому владению мечом или кинжалом. Мелеагант де Горр не научился доверять людям (даже друзьям детства), Лилиан не умела перебороть свое вечное смущение от внимания, прикованного к своей персоне, Уриен – выбирать себе мирную жизнь, а Ланселот перестать спасать всех, и думать, прежде всего, о себе. Что до Морганы, то та не умела готовить. Вообще.
Ее супом можно было, наверное, пытать. Она следовала рецепту, хмурилась, но ее руки, умело плетущие заговоры и интриги, норовили опрокинуть котелок или нашинковать картофель вместе с землей, или пересолить, или еще что-нибудь в этом духе. Выходило несъедобно. Все прилипало к котелку, любая пища отдавала гарью. И Моргана ничего не могла с этим поделать.
Благо, она редко готовила. Но иногда на нее находило что-нибудь вдруг и Моргана, чаще всего, как извинение, предлагала Ланселоту, страдавшему чаще других:
-Давай я тебе хоть рубашку зашью…
Ланселот благоразумно отказывался. Любой стальной предмет в руках Морганы – герцогини Корнуэл, сводной сестры короля Артура, феи и ведьмы одновременно, только выглядел безобидно.
-Или пирог приготовлю, - продолжала Моргана, - мне тут рецепт дали, точно должно получиться.
И Ланселот, опять же, весьма благоразумно, снимал рубашку.
Моргана знала свою особенность. Однажды попыталась таким образом отвадить ухаживания графа Уриена, накормив его очередным, совершенно невозможным творением. Граф честно пытался съесть что-то, похожее на горелую вату. Проходящий мимо Ланселот узнал творение Морганы по запаху и, увидев сосредоточенное лицо графа, спросил:
-В первый раз?
-Я ее люблю, - граф Уриен мужественно пытался съесть хоть один пересоленный кусок. – Очень…
-Тогда лучше не ешь, - посоветовал Ланселот, - это не принесет тебе пользы. Уж мне можешь верить.
И рыцарь горько вздохнул. Он лучше всех знал, как может свести живот от изысков Морганы. Благо, ее положение и титул позволяли ей вообще не трогать пищи ничем. Кроме вилок. Все были этим довольны и живы.
***
Мэтт Марсер ловко управлялся с любыми делами. Будучи священником, он стал обитателем скромной кельи, переводя все жалование жене и детям. Сам же довольствовался малым и постным, не ища, впрочем, ничего более соблазнительного.
Встав рано утром, совершал краткую молитву, умывался ледяной водой, разбирал полученные письма, писал список дел, шел подмести двор у церквушки вместе с послушниками, после чего проводил службу, беседовал с прихожанами, и, если не было больше запланированных и срочных дел, отправлялся либо по деревням, либо обучал послушников, либо делал что-нибудь руками. В последнее время ему очень нравилось вырезать ножом фигурки.
Мэтта успокаивал сам вид дерева. Он брал мягкие породы – липу, осину или ольху, вымачивал драгоценную древесину, запаривал ее, просушивал и очень расстраивался, обнаружив на древесине после просушки мелкие трещины – такое дерево никуда не годилось и приходилось ненужное выпиливать. В этом Марсер тоже находил что-то поэтичное, и выпиливая негодное, напевал песенки собственного сочинения:
-То, что не нужно, уходит,
Остается лишь то, что годится.
Мастер твердой рукою выводит
Жизнь: зверье, луну и лица.
То, что не нужно, в землю пойдет,
Ты, друг мой, то рукою не трожь.
Новая жизнь кусок дерева ждет,
И дарит черты ей нож.
Песенки такого рода были бесконечными, но Мэтт даже не обращал внимания. Ему нравилось давать дереву форму – наносить контуры тонкими полосами краски, превращая брусок в животное или птицу. За людей Марсер пока не брался.
Потом он старался как можно изящнее обрубить ненужное по контуру и уже тогда – самыми тонкими ножами придавал детали – сглаживал углы, наносил объем и придавал черты. И тоже напевал, напевал бесконечно:
-Глаза еще слепо глядят,
Но только мгновение, и…
Вот не слепые, а спят,
А вот открылись и видели дни.
Но в одно утро, как всегда – особенное, Марсер не успел заняться деревом. То есть, он сел в маленьком дворике церквушки, удобно устроился, уже представляя, как брусок липы, вымоченный и запаренный в течение трех дней должен стать медведем, но…
Откуда-то потянуло гарью. Сначала запах был слабый, потом сильнее и сильнее… Мэтт сдался и пошел на запах.